Кукла на троне

– Куда идете? – спросил Салем.
– Домой, к матери, – ответил Джо.
А сержант Рука Додж сказал:
– Что мать? Она у тебя не старая, успеешь еще свидеться. Лучше идем с нами!
– Я не хочу воевать, – ответил Джо, и Салем почему-то улыбнулся.
– А кто просит воевать? – хохотнул сержант. – Ты ж Дезертир, в бою от тебя толку – что с козы. Но пока мир, поможешь мне натаскивать новобранцев. Больно их много, и не умеют ни черта. Гусята, честное слово! А ты из них солдатиков сделаешь. Ты сможешь, тебя сам кайр хвалил!
  
– Я домой иду, – упрямо повторил Джо.
– А мы – к императрице, справедливости просить. Ты что, не хочешь увидеть владычицу?! Дурень! Все говорят: она такая красивая, что хоть плачь!
– Сказал же: не хочу в столицу. Мне нужно домой, и Весельчаку тоже.
Но приятель вмешался:
– Э, э, парень, я за себя сам скажу. В моем селе и до войны-то была тоска, а теперь, поди, и вовсе гробочки. Я туда не хочу. Я лучше к императрице, смотреть и плакать.
– Во-от, – потер ладони сержант, – ты, Весельчак, нам тоже пригодишься. Ну так что, Дезертир, поможешь родному краю? Подумай: в кои-то веки путевцы слезли с печей и в поход собрались! Да не абы куда – за справедливостью! Неужели пропустишь?
Джо ответил:
– Ладно, ваша взяла. Но два условия. Первое: я не воюю. И вам не советую. В столице десять батальонов нетопырей. Полезете к ним – придут вам… – кивнул Весельчаку, – скажи!
– Лопатки придут, – с готовностью подсказал приятель. – Гробочки вам выстругают, земелькой накроетесь, вороны колыбельную споют.
– Ага. И второе. Как бы ни обернулось, во дворец я ни ногой. Сами императрице поклонитесь, сами все скажете, а я в стороне.
– Чудак человек, – хмыкнул сержант. – Ну да ладно, я согласен.
– Добро пожаловать, – сказал Джоакину вождь Салем и очень крепко пожал руку. Как другу, не как чужаку.
 
Северная птица – 1
 
Уэймар и путь в Фаунтерру
Пузырек имеет размер спелой сливы. Там, где следует быть черенку, выступает из него шейка горловины, заткнутая крохотной пробочкой. Сквозь пробочку продета нить, снабженная биркой.
Безупречная округлость пузырька возбуждает фантазию. Легко увидеть мысленным взором тугую пламенистую каплю, которую стеклодув только выцепил из тигля и держит на конце трехфутовой трубки. Сейчас приложит губы к другому концу, и от усилия его легких капля вспухнет, одновременно теряя цвет. Начнет остывать, запечатлевая своим телом давление воздуха, а мастер будет понемногу покручивать трубку и поддувать, чтобы не дать стеклу перекоситься или сжаться от холода. Пузырек запомнит и дыхание мастера, и неспешное верчение трубки, и поддон с песком, в который он – новорожденный – будет уложен. Любой предмет помнит руку создателя…
Но помнит также и руки тех, кто брал его и наполнял. Отпечаток этих рук, невидимый глазу и нестираемый, лежит на стекле. Иона чувствует отпечаток всякий раз, когда вынуждена сама прикоснуться к пузырьку: липкий холодок на подушечках пальцев. Время вдруг становится скользким, как детская горка зимою. Сознание съезжает в декабрь и обнаруживает себя в подземелье на окраине Уэймара.
Подвал заполнялся дощатым треском: кайры сбивали крышки с бочек. За каждым ударом смрад разложения делался все удушливей. Иона стояла у дверей, скрещенными на груди руками отгораживаясь от смерти. Было холодно.
В другом помещении ждал своей участи преступник. Он делил комнату с двумя кайрами и трупами своих бывших слуг. Сквозь дверной проем достигал слуха Ионы тихий, неразборчивый шепоток преступника. Минуты спустя его оборвал окрик стража. Отозвались эхом шаги, приблизились к Ионе.
– Миледи, – кайр Хильберт возник перед нею.
– Говорите, кайр.
– Пленник пытался подкупить меня. Отрезать ему губы, миледи?
Она была слишком занята – старалась не впустить в свою грудь холод смерти. Потому не сразу поняла вопрос, и вместо Ионы подал голос Сеймур – капитан стражи:
– Сколько денег он посулил?
– Не деньги, кайр. Он говорит о каком-то снадобье. Оно, якобы, жизнь продлевает. Всех этих людей, – Хильберт обвел глазами бочки, – убили ради снадобья. Оно, вроде как, из людей получено.
– Снадобье из людей?!
– Это не я выдумал. Так говорит пленник. Сделать, чтобы он умолк?
– Нет, – сказала Иона, – я хочу понять…
Мартин Шейланд состоял из огромных выпученных беспокойных глаз. Еще – из губ: дрожащих, скользких от слюны, червеподобных. Понятно становилось желание Хильберта срезать их с лица.
Заметив Иону, Мартин сжался. Чутьем, каким владеют звери и безумцы, он ощущал то, что она носила в себе. Потому всегда, от самой первой встречи, питал к ней животный страх.
– Какое снадобье… – заговорила Иона и споткнулась о выбор местоимения.
«Ты» – для самых близких и родных, для детей и для слуг. «Вы» – для дворян и вассалов, для воинов, врагов, убийц. Но Мартину не подходило ни то, ни другое. Мартин был «он». Никаким иным словом Иона не могла прикоснуться к нему.
– Какое снадобье… он имел в виду?
Тем же чутьем Мартин понял, что Иона, глядя в сторону, обращается все же к нему. Отрыгнул кашицу из слов:
– Миледи, мы делали опыты… Эксперимент – очень, очень важный! Почти получилось. Отпустите меня – возьмите себе. Возьмите снадобье и отпустите!
– Какое снадобье? Что за опыты?
Он бормотал, направляемый вопросами, а картина все не желала складываться. Линдси и Джейн, и леди Минерва – до сих пор Ионе думалось, что их похитили ради изнасилования. Похоть безумца принимает идовские формы. Но кайры нашли в бочках и мужчин, и старушек, а Мартин твердил и твердил: «Опыты… снадобье… из жидкостей тела… эссенция жизненной силы… возьмите себе, миледи!»
Наконец, Иона что-то поняла:
– Он убивал людей, чтобы выжать жизненную силу?
– Да, миледи.
– Он хотел выпить эссенцию и стать сильнее?
– Бессмертным! Бессмертие, м-м-миледи! Мы уже на пороге…
– Он изготовил эликсир бессмертия?
– Почти, миледи, почти! Не абсолютный, но хороший. Уже действовал! Выпейте, миледи… отпустите!..
– Где он? – спросил Сеймур.
Мартин указал. Воин вынул кирпич из стенной кладки. В нише стоял один пузырек – с крохотной пробочкой и биркой на нити. Сеймур принес его. Мартин облизывал губы, приклеившись взглядом к пузырьку. Имей он хоть шанс вырвать снадобье у кайра и выпить – пошел бы на риск.
Иона взяла пузырек. Холод пронизал ткань перчатки, прошил руку до локтя. Ей стоило усилий не выронить флакон.
– Хочешь сказать, – спросил Сеймур у Мартина, – если я вспорю твое брюхо, а ты хлебнешь из пузырька, то кишки вползут обратно, будто змеи, и рана заживет?
– Н-н-нет!.. Несовершенный эликсир, не спасает от смертельных ран… Но снимет болезнь, продлит молодость, отодвинет смерть! Кто выпьет, тот проживет много, много дольше!..
Иона молчала, потрясенная леденящей силой снадобья. Чья-то душа, исторгнутая из тела, сконцентрирована в нескольких каплях жидкости и заключена в стекло. При всей близости своего знакомства со смертью, Иона никогда не встречала подобного.
Ошибочно трактовав ее молчание, Мартин зашептал:
– Хотите, миледи, я изготовлю абсолютное?.. Недолго, несложно! Верните мне Янмэй. Она сбежала – а вы верните. Из нее выйдет настоящее, безукоризненное!.. Вечная жизнь, м-миледи! Вечная м-молодость! Прекрасно, миледи, правда?
– Он думает, – спросила Иона, – я могу одобрить его поступок? Он действительно так думает?
Сеймур выхватил меч и плашмя ударил Мартина по лицу. Нос расплющился, кровь залила подбородок.
  
– Думай, когда говоришь с леди Ориджин!
Кайр нацелил клинок в шею Мартину:
– Миледи?..
Вблизи никогда не увидишь свою ошибку. Только потом, с расстояния времени, но – не в упор…
– Нет, Сеймур. Заприте его в нижнем круге темницы. Дождемся решения графа Виттора.