Приазовье (СИ)

Еще сочтемся. Обязательно сочтемся.
  
Еврейское казачество повстало
 
Апрель 1918, Гуляй-Поле
Виногродский дернулся влево, Голик за ним, оба влетели в Задова, пока отпихались и освободили руки, набежавшие караульные уставили на нас винтовки и отобрали оружие.
Лева Задов долго и витиевато ругался на идиш, а потом на нем же принялся втолковывать нечто бойцам еврейской роты, в основном, парням лет семнадцати-двадцати. Они и так не были слишком счастливы выполнять такую задачу — все-таки нас в Гуляй-Поле уважали — а от Левиных речей посмурнели еще больше. Смысл я улавливал, не так уж и сложно разобрать незнакомый язык, если в нем через два слова на третье попадается «революцие», «жандармен», «совет» или матерный загиб. Тем более, что «брудер», то есть братья, я понимал. Лева взывал к их революционной совести и грозил страшными карами, но парни все равно вели нас по назначению.
  
Я поглядывал по сторонам, соображая, можно ли дать деру, но так и не развязанный Виногродский злобно зыркал на меня и подпихивал плечом на середину улицы, подальше от заборов.
В который раз я проклинал свою дырявую память — вот сейчас-то я отличненько вспомнил историю с «мятежом еврейской роты», да толку, дорога ложка к обеду. Нет бы в голову стукнуло на пару недель или хотя бы дней раньше. И как глупо все повернулось — чуть было не ухватили мятеж за дупу, так нас самих повязали.
А ведь и расстрелять могут.
Татьяна!
От мысли о том, что с ней, меня пробрал мороз. А потом догнали другие — а что будет со всем сделанным? Неужели все псу под хвост? Ну ладно милиция, она отчасти готова. Коммуны… коммуны должны уйти под крыло колонистам. Тайные склады? Тоже не пропадут — есть назначенные хранители. Как ни крути, а немцы начнут выкачивать зерно, люди возьмутся за оружие, повстанчество все равно полыхнет по всей Украине. Может, размах будет поменьше, но все равно будет! Вместо одного батьки Махно встанет десяток или полсотни батек, кто-нибудь да выдвинется — земля наша талантами богата. Вон сколько красных кондотьеров за год-два появилось — Думенко, Григорьев, Тухачевский, Сорокин, Якир, Миронов, Блюхер, Котовский! И не сосчитать. А сколько погибло в первых боях? Нет, не все так страшно, не я, так другие поведут тачанки по степи, батька Белаш или батька Вдовиченко.
Если, конечно, их тоже не арестовали.
Вдоль по улице за плетнями то тут, то там высовывались головы любопытных и ударным фронтом по Гуляй-Полю расходилась волна «Махно арестовали!». Новость разносили стремительные мальчишки, жители побоязливей затворяли ворота и захлопывали ставни, но большинство глазело, а часть даже кинулась за оружием.
Увещевал Задов впустую, еврейские парни, хоть и встревоженные реакцией селян, довели нас до Совета, где ждал очередной не то чтобы сюрприз — там распоряжался Лева Шнайдер. На полу валялись затоптанные обрывки портретов Кропоткина, Бакунина и основателя нашей группы Сашко Семенюты.
— Где Тарановский? — дернулся к нему Голик.
— Арестовали, — буркнул Шнайдер и отвернулся.
— Где Ольшанская? — достал я его кончиком сапога.
Шнайдер дернулся и переспросил:
— Товарищ Татьяна?
— Какой она тебе товарищ, паскуда… — процедил Задов.
Шнайдер отодвинулся от нас подальше, за спины парней, и оттуда бросил:
— Ее Кузьменко забрала.
И то хлеб, Агаша девка боевая, да к тому же из «Просвиты», Татьяна в безопасности. Относительной, разумеется, как и все вокруг.
Но как же все по-дурацки… Хорошо, что прапорщик Сашко Тарановский, поставленный командовать еврейской ротой, в заговоре не участвовал. Плохо, что его взяли, плохо, что Шнайдер перекинулся. Прямо мятеж левых эсеров.
О! Эсеры возбухнут в начале июля, если меня не грохнут, есть время предупредить, да только надо ли?
— Ну ось тепер побалакаем, — Виногродский закончил выпутываться из веревок и расправил плечи. — Думалы, ваша взяла? А ось вам дулю з маком! Недалека та годына, колы наша армия вступыть у Гуляй-Поле, не всим буде прощено, особлыво анархистам. Памъятайте, що наши союзныкы-нимци сыльни! Воны допоможуть нам видновити лад у краини!
Национальным самосознанием Виногродского расперло так, что даже Шнайдер сплюнул в угол. А самостийник совсем раздухарился и расписывал нам планы строительства светлого будущего, словно злодей из фильма категории В:
— Выженемо кацапив, прытыснемо…
Надо отдать должное — перед словом «жыдив» он поперхнулся и проглотил его, сообразив, что не стоит так уж подставляться при евреях. Хмыкнув, Виногродский запахнул пиджак и гордо вышел, оставив нас под надзором Шнайдера и парней из еврейской роты.
Голик прошипел сквозь зубы:
— Ты что же это делаешь, гад⁈
Глаза Шнайдера заметались,
— Что я? Старики так решили.
— Та-ак… — мрачно протянул я. — То есть ты, член гуляй-польской группы анархо-коммунистов, выполняешь не решения группы, а приказы «стариков»? И вы тоже?
— Продали свободу и революцию, — поддержал Голик, а Задов опять добавил на идише.
Парни, красные как помидоры, смущенно переглядывались, и только один тихонько вякнул:
— Какой еврей будет против свободы?
— Да вот вы и получаетесь контрреволюционерами и против свободы!
— Кто у вас командир? — спросил я вякнувшего.
— Ну… Лейба.
— Служил?
— В драгунах, воевал, вернулся по ранению с медалью.
— Где он?
Парни опять как язык проглотили, только Шнайдер буркнул:
— Арестован.
— Вот это номер! А кто же командует?
— Отец его, он тоже в роте. И раньше он командовал.
— Погоди-ка, — наморщил я лоб. — Это как такое получается, командир Лейба, а командовал его отец?
— У нас так положено, нельзя, чтобы сын отцу приказывал…
Картинка приобрела более четкие очертания: самостийники запугали верхушку общины, те надавили на стариков, старики приказали молодежи подсуетиться…
— И что, никто не возразил?
— А как возразишь, если надо родителя слушаться?
Вот ведь… Представления XXI века сыграли со мной дурную шутку: привык, что евреи практически неотличимы от других членов общества, вполне светские ребята, да еще обычно с неплохим образованием. Ну, хорошо знали, с какой стороны у бутерброда масло — да где таких нет? А тут евреи по сути — сплоченная религиозная каста со средневековыми порядками, замкнутая, строго выполняющая древние установления. Плюс почти беспрекословное подчинение раввинам, цадикам или кому там еще. Ну, как современные мне хасиды и прочие «ультраортодоксы», которых сами евреи не шибко любят. А тут фактически все еврейское население — «хасиды». И в революцию приходили те евреи, кто полностью оторвался от привычного образа жизни, что и породило феномен оголтелого комиссарского племени. Ну в самом деле, это же как янычары — одних забирали от родителей силой, другие вырвались сами, у обеих групп разорваны все связи с прошлым, то есть никаких тормозов не осталось.
На крыльце загомонили, послышался скрип, треск, в дверь ввалился увешанный отобранным у нас оружием Виногродский в сопровождении Соловья и Щаденко. Последний бросил на пол сорванные со входа флаги — красный с лозунгом «Вся власть Советам на местах» и черный с надписью «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!»
Не успел я в который раз подивиться парадоксу общественного сознания, которое одновременно выступало за власть Советов и против всякой власти, как красный от важности Соловей встал на полотнища грязными сапогами и позлорадствовал:
— Ось вам!
За ними в Совет набилось еще десяток человек, все из нашего «проблемного» списка. Я вопросительно посмотрел на Голика с Задовым, ребята только слегка пожали плечами. Ну да, сам же про человеческий фактор вспоминал. Ветер переменился — зашевелились.
  
Интересно, а где остальные роты? Почему они не реагируют?
— Усих радяньскых заарештувалы и усих командырив, — словно отвечая на мои мысли, заговорил Щаденко. — Анархистив переловылы майже всих.