Приазовье (СИ)

— Тамошние батьки могут и не принять, — напустил скепсису Вдовиченко.
— Не дело это, у нас должна быть дисциплина.
— Да я вообще думаю, Нестор, что пора отряды в полки сводить и настоящую армию делать, — бахнул Белаш, пряча глаза от Крата.
Ох, как Филип взвился! Иерархия, властничество, отход от высоких идеалов анархии…
Ну да.
Надежды теоретиков, что с отменой государственных институтов люди немедленно самоорганизуются, могли бы осуществиться в обществе с высокой культурой и привычкой к самоуправлению. А у нас ни того, ни другого, и выбор простой: либо мы создаем свою армию и свою власть Советов, либо цепляемся за умозрительные построения и к нам приходят чужая армия и чужая власть. Да, это отход от базовых принципов, но у нас тут война. Максимум, что мы можем сделать — держаться подальше от жестких государственных схем и не скатываться в диктатуру, как это произошло со всеми участниками Гражданской.
  
— Тогда, Виктор, тебе и карты в руки. Готовь предложения по реорганизации повстанчества, на съезде доложишь.
— Офицеры нужны, штабные, — добавил Вдовиченко. — В бою-то мы еще туда-сюда, а как разработать наступление или еще чего, слабоваты.
— У Катеринослави багато, — заметил Лютый.
— Угу, там формируются отряды на помощь Корнилову, — Голик два дня как приехал и уже знал, где что делается.
— Что, в открытую?
— Ну так, Нестор, серединка наполовинку. Гетман благоволит, немцы стараются не замечать.
— И что, все поголовно к белым собираются? Полно же этих, «военного времени», которые за эсеров.
— Ну так Комуч на Волге чей? Эсеровский. И среди этих, в Центральной Раде, тоже полно эсеров.
— Не, Лева, не может быть, чтобы все поголовно против нас. Должны среди них и левые эсеры попадаться. Давай, разворачивай поиски.
Примерно на месяц все застыло в неустойчивом равновесии: немцы засели на станциях и контролировали железные дороги, мы держали пространство между ними. Немцы могли вышибить нас из района, мы могли перерезать чугунку и блокировать перевозки. Но такие действия требовали больших сил и грозили чрезвычайными потерями — вот обе стороны и решили, что игра не стоит свеч. У немцев и австрийцев были свои фронты на западе, а за нас играло время: с каждым часом приближалась революция в Германии и конец мировой войны. Каждый день я остужал слишком рвущихся в бой, еще навоюемся, а сейчас надо готовиться и наращивать возможности.
Весть о свободном районе и его столице Гуляй-Поле ходила по Украине и Дону давно, к нам перебирались не только таращанцы, но также немало отрядов поменьше. Особенно тех, кто опасался идти в нейтральную зону к большевикам из-за «жыдив та комисарив». Большинство из таких повстанцев составляли люди повоевавшие, даже офицеры в чинах до капитана попадались, но хватало и откровенно залетной публики, которую надо приводить к пониманию наших порядков, а коли не захотят приводиться, так и вышибать за дверь.
Те, кто вполне подходил под определение «жыды та комисары», стекались тоже — среди российских анархистов, прочухавших, что в Гуляй-Поле не так голодно, евреев хватало, как среди всей революционной публики. Появление такого образованного и годного к оргработе контингента мы если не на все сто использовали, то процентов на восемьдесят точно: наладили их заниматься тем, что они умели, а именно созывать и проводить съезд Советов и командиров повстанческих отрядов. Ну и выпускать газеты — гашекова типография уцелела, а важность пропаганды и агитации никто не отменял. Оставалось только найти источник бумаги.
Съезд собрали в гуляй-польской гимназии, съехалось под две сотни человек. Доклад о текущем моменте делал приехавший из Самары анархист с псевдонимом Мрачный. Он почему-то решил, что здесь сразу станет гуру, но его засадили готовить доклад, который он пробубнил с импровизированной трибуны. Из всего унылого потока слов, под который в зальчике откровенно всхрапнули три или четыре человека, я вычленил только два события — Красная армия отбила Самару и в Екатеринодаре двинул кони генерал Алексеев. Он носил громкий титул «Верховный руководитель Добровольческой армии», но в последнее время все больше уходил в тень Корнилова, который теперь вообще будет действовать без оглядки на кого-либо.
А вот на следующем докладе зал проснулся и забурлил…
— … свести отряды в полки с делением на батальоны, а батальоны — на роты.
Белаш откашлялся и приложился к стакану с водой, пережидая, пока гул утихнет.
— Долой! — крикнули из угла, где сидел Крат.
— К порядку! — призвал Вдовиченко, бешено тряся изъятым у гимназического сторожа колокольчиком.
Идею о переходе к полковой структуре поддержали пришлые во главе с «таращанцами» — не зря мы заранее пустили слух, что отряды могут и перетасовать, а полки будут формироваться по месту проживания. Вот они и бились за то, чтобы остаться вместе.
— … создать отдельную службу тыла с обозом, складами и мастерскими, назначить начальником тыла товарища Савву Махно, а его заместителем товарища Крата.
— Всем и каждому командирам постоянно изыскивать врачей, медсестер и санитаров, коих направлять в создаваемый лечебный отдел, к доктору Лосю, а также офицеров на штабную и учебную работу.
А еще сформировали Агитационный отдел, куда набились приезжие анархисты — с типографией, театром и детским садом. Ну прямо «пречудесных и преудивительных кунтов камера с двумя банями и острогом».
Всех водителей и механиков порешили стягивать в Автобронеотряд, пусть там сейчас всего две машины. Всех пушкарей — под руку инспектора артиллерии Пантелеймона Белочуба.
Проголосовали, что каждая волость выставляет полк, а каждое большое село — запасной батальон, в котором обучают военному делу всех желающих. Инструкторов из числа бывших фельдфебелей, унтеров и даже временами офицеров у нас прибавилось, есть кому заняться, не то что год назад.
Под конец Съезд выбрал Военно-революционный штаб во главе с Белашом. Виктор уже хотел уйти и передать слово следующему докладчику, но с заднего ряда поднялся ладный парень с пулеметной лентой через плечо и, перекрывая гул неожиданно мощным голосом, спросил:
— А как наша армия будет называться?
Белаш на секунду опешил, в зале тоже примолкли.
— Предлагаю «Революционная Повстанческая армия Украины», — бахнул я известное мне название.
В зале заапплодировали, но парень так и не сел:
— А флаг у нас какой будет?
Насчет черного цвета я не сомневался, а вот всякие будущие инсинуации насчет черепов с костями или дурацких лозунгов хотелось бы перебить:
— Черное полотнище с красной звездой в центре.
После краткого перерыва съезд занялся самоуправлением, то есть не военными, а гражданскими делами. У нас так и не появилось значимой фигуры для организации Культпросвета, но кое-что удалось, например, съезд постановил обеспечить работу всех училищ и гимназий, в которые принимать всех по желанию. С языками пока решили так: есть кадры и возможности для обучения всех русскому, есть некоторые заделы по украинскому, а вот с идишем или греческим пока все швах. Но делегаты-евреи сразу сказали, что у них в общинах давным-давно налажено обучение, что еврей, который не умеет читать Тору — нонсенс, а греки, жившие компактными селами, приняли на себя организацию обучения для желающих.
Спорили об организации обмена с заводами и городами, о создании общественных складов, о нормах распределения продуктов и товаров, о продолжении реквизиций в помещичьих владениях, а под конец все тот же хлопец с лентой через грудь крикнул:
— Батько, а ты что молчишь? Скажи слово!
  
Под воодушевленный гул меня выпихнули на трибуну.
В надышанном зале люди сидели битком — на лавках и принесенных стульях, на полу и подоконниках, толпились у дверей в проходах. В шинелях, сермяге, бушлатах, кожушках и бекешах, под которыми у многих виднелись — нет, не тельняшки — черные косоворотки. Косплеили меня, даже стриглись коротко «под Батьку», некоторые на этом не останавливались и сверкали бритыми головами.