Приазовье (СИ)
Составы успели потушить и спасти, удалось захватить почти тысячу снарядов и несколько вагонов с патронами. Весть об этом молнией пронеслась среди добровольцев, развеивая тоскливую безнадежность и укрепляя веру в гений Корнилова.
Его план оказался полной неожиданностью для «товарищей» — пройдя вдоль Кубани на запад, миновав удобную для атаки Новороссийскую дорогу, он вышел за спину основным заслонам, и переправил армию на северный берег у станицы Елизаветинской, где конница генерала Эрдели захватила паром, а Партизанский полк штыковой атакой опрокинул красных на другом берегу.
Несколько тысяч кавалеристов и пехотинцев, громадный обоз, артиллерийский парк — все это хозяйство переправлялось три дня. И снова краешком сознания Дубровин удивлялся — будь «товарищи» немного активнее и сообразительней, они могли бы легко прижать весь этот табор к Кубани, что несомненно привело бы к катастрофе. Только на следующий день авангард красных у Елизаветинской зашевелился, но больше долбил артиллерийским огнем.
Когда Дубровин со своей ротой подошел к переправе, там бушевал генерал Марков. В теплой короткой куртке и знаменитой белой папахе, резко отмахивая нагайкой, он матерно кричал на штабного ординарца:
— Какого хрена, мать вашу, я должен стеречь гребаную переправу? В штабе что, совсем охренели? Почему моя бригада, поперек твою в дышло, торчит здесь, а не дрючит краснопузых?
Неровные линии цепей медленно охватывали Екатеринодар, в обход на север ушла конница Эрдели, имея приказ занять предместья и продвинуться в Пашковскую, по слухам, настроенную антибольшевицки.
Партизанский полк, если так можно назвать полторы сотни добровольцев с примкнувшей сотней казаков, разворачивался у дороги на Ново-Мышастовскую.
Колонна выпускала крылья, растягиваясь в три стрелковые цепи, на фланги торопились запыхавшиеся студенты, гимназисты и офицеры, взмокшие и необыкновенно серьезные. Когда перевалили за невысокий гребень, вперед ушло сторожевое охранение, а полк остановился. Кое-кто присел, тяжело опираясь на винтовку, остальные подтягивали ремни, сдвигали поудобнее подсумки, проверяли затворы.
— Вон, Троицкая церковь, правее Ильинская, прямо за ней соборы, Екатерининский и Александро-Невский, — показывал на купола и кресты уроженец Екатеринодара.
И от сверкания золота вдали Дубровин воспрял духом и почувствовал, как силы снова возвращаются к нему после семи последних недель.
Еще холодную, синюю равнину перед городом слегка прогревало солнце, изредка прячась за весенними облаками. Добровольческие части продвигались под бешеным огнем — красные батареи тратили снаряды без счета. Но от потерь спасали пересеченная местность, укрытая садами и заборами, многочисленные канавы, ручьи и отвратительная меткость большевиков.
Лежа в цепи Партизанского полка на едва теплой земле и щурясь на золотые купола, Дубровин лениво слушал разговоры соседей.
— Господа, курить есть у кого?
— В городе у «товарищей» навалом, ха-ха.
— В городе хорошо…
— Эх, в гостиницу, вымыться до скрипа, чистую сорочку, мундир отгладить…
— … и на бульвар! Барышни, пиво…
— Тут, кстати, неплохое винишко местное.
— Да я, господа, даже самогону буду рад, ха-ха.
От Эрдели скакал посыльный, его на ходу спросили — что там?
— Большие потери! Женьку Шварца контузило! Софочка убита! — и он умчался дальше, нахлестывая невзрачную лошаденку.
У Дубровина неясно почему смерть баронессы слилась со смертью маленького прапорщика в Ростове. С безмерно наглым видом тот требовал встречи с полковником Кутеповым, которому предъявил кучу газетных вырезок и документов. Был среди них и приказ Корнилова о производстве Тимофея Кирпичникова в офицеры «за то, что 27 февраля 1917 года, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции.»
Кутепов прапорщика выслушал, кивнул, вызвал наряд — и Кирпичникова расстреляли, бросив тело в канаве. Начался поход нелепой смертью и заканчивался такой же нелепицей — сейчас в канаве лежала голубоглазая Софья де Боде, которой бы на балах блистать, а не большевиков собственноручно расстреливать.
— Корнилов! Господа, Корнилов!
На невысоком калмыцком коньке ехал со своим штабом главнокомандующий — такой же невысокий и калмыцкий на вид. Он предпочитал видеть все сам и отдавал приказания, показывая рукой направление, отчего на полушубке смешно топорщились мягкие погоны с генеральским зигзагом.
Над головами с шелестом в сторону такого желанного и такого недостижимого города пролетали редкие шрапнели. На окраинах Екатеринодара густели цепи красных, оттуда непрерывно била артиллерия. Стрекотали пулеметы, пули цвиркали совсем рядом.
— Ваше превосходительство, подстрелят… — адъютант упрашивал Корнилова уйти в безопасное место.
Но генерал с достойным лучшего применения упорством торчал на виду.
Целый день прошел в бесплодном натиске. Красные отбивались, но сами не атаковали. Патронов и снарядов у них, в отличие от добровольцев, хватало с избытком.
К вечеру второго дня, когда наконец подтянули и бросили в бой бригаду Маркова, генерал Казанович поднял свой Партизанский полк, забрал последний резерв и быстро повел к оврагу на пути к городу.
Навстречу взревели пулеметы, но… все пули летели над головами.
— Не трусить, господа! Солнце за нас, бьет им в глаза!
— Прицел слишком высок, ха-ха.
В овраге к полку примкнула сотня корниловцев, у которой только что убили командира.
— Ур-р-ра-а-а-а!
Дубровин вместе со всеми бежал на стену огня и — красные бросили свои выдвинутые вперед окопы и удрали к самой окраине города.
Смеркалось.
— Господа, мы не знаем, где наши! — передал по цепям Казанович. — Посему как можно чаще кричите «партизаны»!
— Партизаны, вперед!
— Что за партизаны? — рявкнули от казарм Екатеринодарского полка.
— Партизанский полк!
— Здесь марковцы и кубанцы!
— Где Марков?
— На правом фланге, у конно-артиллерийских казарм!
— Мы атакуем окраину, передайте генералу Маркову просьбу атаковать вслед за нами, правее!
— Будет исполнено!
Четырьмя развернутыми линиями Казанович повел отряд, ориентируясь на указания офицеров, некогда живших в городе. На этот раз красные не уперлись, а почти сразу разбежались, бестолково расстреляв несколько сотен патронов.
Полк двигался по широкой немощеной улице, проверяя отходящие вбок переулки. Никто не сопротивлялся — одиночные большевики принимали партизан за своих, но тут же умирали на штыках.
В глубине темных неприветливых кварталов попался первый красный разъезд. В него пальнули, он пальнул в ответ, пуля больно клюнула Дубровина в руку. Штабс-капитан чертыхнулся, передал винтовку соседу и едва перевязал плечо, как на них выскочили еще четыре всадника. Вспыхнул конус света электрического фонарика:
— Эй, кто такие?
— Варнавинский полк! — отчаянно прокричал Дубровин.
— А, свои, — успокоились кавалеристы, но их тут же перекололи.
Еще несколько разъездов переловили так же, командиры рот пересели на добытых коней. Стрельбы при этом ни слева, ни справа слышно не было, о положении других частей добровольцев оставалось догадываться.
Полк двигался дальше, в полуночной тьме посвистывал ветер, ноги разъезжались в липкой весенней грязи. Изредка в строю раздавался горячечный шепот: «Легче, легче, господа! Не напирайте!»
Слева по ходу открылась небольшая площадь, а за ней — казармы Самурского полка, тихие и настороженные. Посланная разведка вернулась с обескураживающей новостью:
— Там девятьсот пленных австрийцев!
— И что, они не разбежались? — подъехавший Казанович наклонился с лошади к разведчикам.
— Их стерегут тюремные стражники, поставлены еще до занятия города большевиками!