Приазовье (СИ)

Харьковский «Южный край» передавал сведения из «нейтральной зоны» между оккупированной Украиной и Россией, которую именовал Совдепией — там собирались «банды», то есть разбитые партизанские и повстанческие отряды, из которых большевики формировали украинские дивизии.
Но самый резкий материал опубликовала «Народная воля». При таком революционном названии — всего лишь орган кооператоров, как это не удивительно. Корреспонденция с Северного Кавказа описывала события в Майкопе после штурма его войсками генерала Покровского:
  
«…публично казнить всех пленных и местных большевиков через повешение, но оказалось, что не хватает виселиц. Тогда на базаре, где ветер качал удавленников на телеграфных столбах, прямо под ними поставили деревянные плахи, на которых шашками и топорами рубили головы. Мало кому повезло умереть сразу, многие после первого удара вскакивали, но их валили обратно и дорубливали. Всего повешено и зарублено около восьмисот человек».
Переворошил все газеты, сравнивая написанное с клочками информации, сохранившимися в памяти — по всему выходило, что события развиваются по тому же пути, за исключением Северного Кавказа.
Розга надо мной лениво отбивался от попыток заставить его потесниться, а ко мне прилип дядько в хрестоматийных соломенной шляпе и вышиванке:
— Шановний, а вам газеткы ще потрибни?
— Да вроде нет, а что?
— Нам бы парочку на курево, а в тебе багато.
Упоминание курева немного вышибло из привычного состояния, в который раз я заметил, что под потолком плавает сизый дым самосада, а весь вагон провонял табачищем. Курили практически все взрослые мужчины — кто побогаче, позволял себе фабричные папиросы, середняки скручивали цигарки сами из полупрозрачной бумаги, но большинство вертели козьи ножки из газетной.
— Да забирайте все, — я отдал прочитанную кипу дядьку.
— Ось дякую, добра людына! А вы, дозвольте спытаты, хто будете?
Ответа дядько не дождался — поезд вдруг резко остановился, да так, что с верхних полок попадали не успевшие за что-нибудь ухватиться, в том числе грянулся вниз Розга.
— Какая паскуда дернула тормоз? — кондуктор, до сего момента говоривший только на державной мове, неожиданно перешел на русский и добавил еще пяток непечатных слов.
— Ша, громадяне! — в узком проходе из тамбура появился смурной тип, развязно помахивая револьвером.
За его спиной образовались еще три такие же рожи.
— Ща я этих бакланов покосаю! — зло пообещал Розга и совсем было двинулся им навстречу, но я дернул его за рукав.
— Сиди!
— Это же фраера, а не деловые! Я им баки вкручу!
— Сиди.
Устраивать перестрелку двое против четверых, да еще в полном вагоне — дурацкая идея. В конце концов, все нужное и важное надежно спрятано, не найдут, а карбованцев не жалко, еще нарисуем. Разве что с плоским браунингом расставаться не хотелось, удобная штука для поездок.
Я притянул Розгу к себе и зашептал на ухо. Двое налетчиков блокировали выходы, а главарь со страхующим пошли по отсекам, собирая, как они выразились, добровольные пожертвования под нытье пассажиров. Не удержался от попытки надавить на жалость и дядько, запричитавший, что у него ничего нет, но смурной не поверил и потянулся к дядькиному мешку.
— Эй, стопарь, волыной не маши, зашломишь ненароком! — Розга аккуратно отвел руку страхующего с револьвером.
— Га?
— Хрен на! Волыной не маши, говрю!
Пока второй номер таращился на Розгу, пытаясь понять, чего от него хочет этот странный тип, я дернул левой рукой главаря за отворот пиджачка, а стволом браунинга уперся ему в солнечное сплетение.
— Жить хочешь? — я изо всех сил давил его взглядом, а пистолетом в живот.
Главное, не дать слабину, тут как со злой собакой — нельзя боятся, надо идти на нее, всем своим существом показывая, что ты тут главный, а кто посмеет сопротивляться, будет немедленно порван в мелкие клочья.
Розга, пока страхующий туповато соображал, что происходит, повторил мой маневр.
— Д-да… — вякнул главарь.
— Нам до вас дела нету, нам доехать надо. Сейчас мы разойдемся и позабудем друг про друга, понял?
— Да…
— Молодец. Тогда медленно, очень медленно положи револьвер на полку. Совсем хорошо. Теперь командуй остальным на выход. Тоже медленно.
Мы довели обоих до тамбура, подталкивая их стволами, двое остальных, хоть и с недоумением, подчинились приказу главаря и уже стояли внизу, на насыпи, распихивая по карманам добытое.
Мы столкнули главаря и его напарника вниз:
— Валите, ихтиандры хреновы. Бегом, пока мы стрелять не начали.
Вид двух наших и двух трофейных стволов против двух оставшихся произвел в мозгах банды нужный переворот: лучше свалить с частью награбленного, чем рисковать сдохнуть за здорово живешь.
— Тикаемо, хлопци! Це наши! — не очень логично скомандовал главарь и затрусил от полотна.
— Швыдче, хлопци, швыдче! — прикрикнул я вслед, и они перешли на бег.
Подошедший кондуктор перекрестился и прямо среди фразы вернулся на украинский:
— Слава богу, без стрельбы обошлось! А то на прошлой неделе одного пассажира поранылы, та трыдцять тысяч карбованцив награбувалы! А вы, мабуть, офицеры?
— Служил, да, — не стал я отказываться от легенды.
— Ось дякую вам, добродии! — и добавил шепотом: — Вот когда брат Махно милицией командовал, порядок был, а сейчас…
Он горестно взмахнул рукой и замолчал.
Рассыпались в благодарностях и другие попутчики, особенно дядько — видимо, мы сохранили ему нечто особенно ценное, но вскоре поезд добрался до Ивковки, где мы и сошли.
Отработанным порядком мы связались с местным активом, дали несколько кодовых телеграмм, и за двое суток в балки и лесочки ближайших к Вороновке волостей прибыло несколько наших отрядов. А напротив Вороновки встали на якорь четыре парохода — три целых и один покоцанный, с разбитыми стеклами рубки, срезанной мачтой и дырявой трубой. К счастью, врезали по нему не артиллерией, а пулеметом, а то утоп бы сразу. А так — всего пятнадцать раненых и двое убитых.
Всего же в наши ряды влились шесть сотен таращанцев при полутора десятках пулеметов, одной пушке и солидном обозном хозяйстве. Их невысокий подтянутый командир, по возрасту примерно ровесник Махно, с военной выправкой и тремя георгиевскими крестами, подошел ко мне, протягивая руку:
— Федир Гребенко, колышний поручик. А вы, мабуть, Нестор Махно?
— Он самый. Сейчас прошу в хату, вскоре подъедет наш начальник штаба, обсудим с ним, как вас разместить.
Он хмыкнул, но продолжил, как ни в чем не бывало:
— Хотим все вместе, мы же как братья стали.
— Слишком большой отряд, сразу весь не укрыть, придется раздеться на несколько помельче.
— В пределах одной волости? — зыркнул он исподлобья.
— Все рядом, чтобы локтевая связь была.
Понятно, чего он опасался — раскассируют по разным углам и привет, еще и разоружить могут. А нам они именно как спаянное подразделение нужны, с таким вышибать немцев и брать Гуляй-Поле куда легче.
Крестьяне Вороновки, спокон веку занятые рыбным и другим водным промыслом на Днепре, преподнесли нам весьма ценный сюрприз: настоящий клад.
В свое время немцы и австрийцы из пленных украинцев сформировали Синежупанную дивизию, но перед самым гетманским переворотом испугались, что она получилась слишком независимой по духу, и разоружили к чертям собачьим. Но часть «козакив» разбежалась с оружием, а часть сумела его попрятать перед сдачей немцам. Так что наши хлопцы на плотах в сопровождении лоцманов из местных прощупали дно в известных местах, нанырялись до одури, но вытащили дюжину пулеметов. Топили их синежупанники абы как, без подготовки, смазка вся ушла, но за три с небольшим месяца ничего серьезного не случилась — вычистить, обиходить и в бой. В дополнение к пулеметам нам снесли из тайников около тридцати ящиков с патронами к мосинкам и манлихерам.
  
Но все это мелочи по сравнению не только с мировой революцией, но и с грядущим ростом наших отрядов, оружия требовалось кратно больше. Так что возбуждение Голика, примчавшегося с благой вестью, мы очень хорошо поняли, хоть и не сразу: