Приазовье (СИ)

И чем выше фанатик на общественной лестнице, тем страшнее. Вон, Гашек поминал, как их полковник сбрендил и разослал из Брно во все города и веси секретные телеграммы с приказом «Быстро сварить обед и наступать на Сокаль». У австро-венгерской военной машины хватило ума сообразить, что дело нечисто, но реагировала она в своем придурковатом стиле: нешифрованные телеграммы во внимание не принимать, но адресатам вручать, так как инструкций о невручении не поступало. Но ведь любая бюрократическая машина (а большевики создают именно такую) действует аналогично! Волосы дыбом, если представить такого полковника на вершине иерархии…
  
Как ни терзался подобными мыслями, но перестук колес убаюкал, и я заснул, не обращая внимания на махорочный дым и портяночные ароматы, частые остановки и рывки с места, бухтение и ругань попутчиков.
Июль 1918, Курск
В Курском Губсовете мы предъявили бумаги от Свердлова и получили на троих комнатку в бывшей гостинице «Петербургская». Жилье приличное, но не самое понтовое — советское и большевицкое губернское начальство оккупировали гостиницу Полторацкого, от которой нас отделяли Красная площадь и линия трамвая. Меня некоторое время преследовало дежа-вю, особенно при взгляде на характерный купол Знаменского собора, но через каких-то три-четыре часа я сообразил, что Красную площадь после революции и, особенно, после Великой Отечественной войны полностью перестроили. И что в гостинице «Центральная», вставшей как раз на место гостиницы Полторацкого, я раза три или четыре проводил встречи профсоюзного актива.
Здесь и сейчас, на своеобразной перевалке перед заброской на Украину, тоже собрался актив большевиков, левых эсеров и анархистов. На эсеров посматривали с подозрением — только что подавили восстания в Ярославле, Рыбинске и Муроме. Затеянные правыми эсерами, но кто будет разбираться? Тут из анархистов в большевики легко переходят, а уж из одних эсеров в другие вообще как нечего делать. Но что меня удивляло — уже середина июля, а в Москве никакой бучи и посол Мирбах жив. Неужели я сумел убедить Спиридонову и Ко? Или они, столкнувшись с неготовностью к выступлению, затаились до лучших времен? Хотелось бы думать, что нет, вряд ли они ждут следующего Съезда, плюс кое-какой компромисс наметился с большевиками.
Товарищи революционеры демонстрировали решительный настрой, почти у всех имелись связи, проводники, деньги и продовольственные аттестаты. И не надо думать, что они вели жизнь аскетов — в бывшем ресторане, а ныне столовой гостиницы помимо дежурного меню «щи да каша» имелись и другие блюда. Без особых изысков, но имелись.
Розга, увидев такое, тут же исчез.
Мы с Максимом устроились в комнате и, выяснив, что горячая вода появится никак не раньше победы мировой революции, оставили все ценности коменданту здания на хранение, а сами отправились в торговые бани на Почтовой. Намылись, напарились и довольные вернулись обратно в рассуждении чего бы покушать, но едва присели в комнатке, в дверь ударили и заскреблись.
Максим осторожно приоткрыл, и на него чуть ли не рухнул один из активистов:
— Помогите…
Лицо бледное, потное, глаза в кучку, не вцепись он одной рукой в Максима, а другой — в косяк, упал бы.
— Что случилось? — мы подхватили его с двух сторон.
— Ударили…
— Кто? Где? Когда?
— Не знаю… На черной лестнице очнулся…
— Так, давай-ка к коменданту, пусть разбирается.
Я тщательно запер дверь, и мы поволокли страдальца вниз, в бывшую контору управляющего, где выяснилось, что после удара по башке из карманов пропали деньги и документы.
Комендант тут же накрутил телефон, вызвал врача и отзвонил в ЧеКа, а в ожидании специалистов принялся расспрашивать потерпевшего. Но тому пришлось сперва налить воды, а потом вытягивать односложные ответы как щипцами: шел по коридору, удар, темнота, очнулся — гипс, то есть неизвестно где. Выполз в коридор, кое-как встал, добрался до нашей двери, все.
Комендант безо всякой оглядки на процессуальные требования (вряд ли он вообще имел о них представления) охлопал его по карманам и добыл только коробок спичек. Тут подоспел врач с саквояжиком, а следом два решительных мужика в гимнастерках, с наганами на поясе и мандатами ЧеКа. Дождавшись, когда врач диагностирует сотрясение и даст понюхать нашатырного спирта, принялись расспрашивать уже всерьез:
— Что в карманах было? Сколько денег? Какие документы?
— Керенками, царскими, совзнаками и лебедь-юрчиками, тысяч на пятьдесят…
— Какими юрчиками???
— Карбованцами Центральной Рады, с подписью Лебедь-Юрчика…
— Понятно… — переглянулись чекисты. — А документы какие?
— Конспиративные, для перехода границы.
Вот тут появился и второй страдалец — тоже ударенный и тоже валявшийся без сознания, только в подвале. Видимо, от холодка он очухался быстрее и сумел до коменданта добраться сам. Врач уже успел сложить свой арсенал, но вздохнул и повторил все процедуры: сотряс. И точно так же от удара сзади-справа.
Чекисты развели пострадавших в кабинет и приемную, а нас выставили вон. Ну, хозяин — барин, и мы отправились в столовую.
Но поесть нам не дали — на улице скрипнули тормоза, бодро прокричали команды, затопали сапоги, гостиницу окружили бойцы батальона ЧеКа и приступили к арестам.
Вот так я оказался в ЧеКа второй раз.
Обстановочка там покруче, чем в Царицыне — так ведь ЧеКа губернская, а не уездная, и военные в Курске власти имели меньше. Зато на каждой площадке, у ворот и у подъездов — по часовому при винтовке, по коридорам снуют туда-сюда страшно деловые сотрудники при портфелях, в кабинетах пишбарышни по клавишам стучат. Одеты все вразнобой, но по летнему времени относительно легко, хотя двух персонажей в кожаных куртках я засек. А вот посетители все как один — без малого в лохмотьях. Во всяком случае, одежда старая, поношенная, даже у явных белоручек, наверное, для социальной близости наряжались.
По лестнице сквозь клубившиеся из комендантской облака табачного дыма, пронесся ловкий малый, перепрыгивая через ступеньку и балансируя подносом с десятком стаканов слабенького чая. Не иначе из бывших трактирных половых или официантов.
Нас и еще десятка два постояльцев «Петербургской» упихали в камеру, откуда дергали на допросы по одному-два человека. Прикинул, что торчать тут долго, лечь поспать негде, и принялся барабанить в дверь.
Безрезультатно — не я один такой умный, караул давно привык. Часа через два, когда мы все перезнакомились и поделились друг с другом возмущением и раздражением, меня вызвали.
В приемной на диванчике жались два не то свидетеля, не то посетителя, в их глазах читалось опасение перемены статуса на арестантов или обвиняемых. У окна стрекотал «ундервуд», за которым спиной к нам сидела… Татьяна. Ее темно-русые волосы, Ее фигура, шейка и завиток над ней, аж сердце захолонуло, но она обернулась на стук двери, и наваждение пропало: глаза карие и губы тонкие.
Не она, и слава богу.
В комнате с наглухо занавешенными и заткнутыми так, что не проникало ни лучика света, окнами — большой стол и табурет перед ним. Со стола прямо в глаза била лампа. Ну как била — тут яркость от силы ватт сорок, это вам не ксенон и даже не стоваттники. Но интересно, где граждане чекисты таких фокусов успели набраться, похоже, кто из бывших консультировал.
Меня усадили так, что я видел только конвоиров слева-справа и сидящего за столом. Он изображал страшную занятость, перекладывал бумаги, читал их, ставил резолюции и не обращал на меня внимания. Ну да, знал я эти фокусы — после того скандала с нашим самиздатским журнальчиком «Мы — сами!» и обложкой «За Советы без коммунистов» нас дергали на «беседы» в тогда еще живой КГБ. Вот молоденькие лейтенанты, отрабатывашие разнарядку, и старались нагнать на нас страху, делая вид, что очень-очень заняты жутко серьезными и секретными делами. Да только в те годы страх перед всемогущей Конторой уже улетучивался, и мы позволяли себе всякие вольности — ну в самом деле, что нам могли сделать? Максимум выпереть из института, а тут коленкор совсем иной, тут и к стенке прислонить могут.