Приазовье (СИ)

— Предположим, — сквозь зубы выговорила Спиридонова, одним взглядом заставив Трутовского вынуть руку из-за пазухи.
— Ну грохнете вы посла, а дальше большевики немедленно повесят на вас всех собак и принудят Съезд утвердить исключение членов вашей партии из Советов и ВЦИК. Зачем им строптивые союзники, если можно в одну харю управлять, а?
— Вы, простите, к какой партии принадлежите?
  
— Член Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов.
— Понятно, хотите большевикам за апрельские события нашими руками отомстить?
— За апрельские дела не знаю, весной тут не был, с кайзеровцами на Украине дрался. И так скажу, что без сильной армии с немцем воевать, как вы предлагаете, не выйдет. А как людей в армию загнать? Где хлеб для нее взять?
— Это неважно, мы должны смести предателей революции и продолжателей политики Керенского, разорвать позорный Брестский мир.
— Да? А в феврале вы за него голосовали — дескать, он подписан нуждой и голодом. Ваши слова?
Губы Спиридоновой сжались в узкую полосочку. Все так, до весны с большевиками не разлей вода, а потом резкий поворот, будто по голове ударили. Может, у нее весеннее обострение случилось, крыша поехала и до сих пор на место не вернулась? Вон как глаза горят.
— А ведь уже послезавтра вас будут убивать и грабить.
— Почему? — ожил помалкивавший Колегаев.
— Провалится ваше восстание. И организовано шаляй-валяй, и Бухарин с Дзержинским не помогут. Давить будут броней и артиллерией, не постесняются.
— У нас тоже пушки и броневики есть! — огрызнулся Трутовский.
— В отряде Попова? Есть, согласен. Но готов спорить, что замки с них сняты или не в порядке, а броневики неисправны.
— Вы полагаете, что в ЧеКа знают? — подалась вперед Спиридонова и уперлась в меня горящим взглядом.
— Это уж вы сами решайте, моих товарищей в коллегии ВЧК нет, а ваши есть.
В приемной загудел голос Корабельникова:
— Нельзя, товарищи, подождите!
Спиридонова оглянулась на дверь, подумала и решительно приказала:
— Товарищ Трутовский, возьмите трех-четырех человек, кто разбирается, и бегом в Покровские казармы. Быстро и, главное, без лишнего шума осмотрите пушки и броневики и бегом обратно. Времени полчаса на все.
Трутовский пулей выскочил в приемную, едва не уронив подпиравшего вход Корабельникова
Когда дверь снова закрылась, Спиридонова сложила руки домиком, уперлась в них лбом и секунд двадцать сидела молча. Веяло от нее темной энергией, прямо физически ощущал. Жуткая женщина, Демидова в ее роли из фильма куда приятнее.
— Пока они ходят, — оторвалась Спиридонова от мыслей, — изложите свою программу, товарищ Махно. Как дальше революцию делать, если большевиков не трогать?
— Сейчас по всей стране поднимется крестьянство. На Украине — против гетмана и немцев, в Сибири — против режима, который там образуется с опорой на чехословаков. Это движение вполне революционное, за землю и волю, — я усмехнулся, процитировав один из лозунгов партии эсеров, — на его волне можно создать обширные области, управляемые многопартийными Советами.
— Вы говорите почти как Колегаев, — наконец-то в глазах Спиридоновой прорезалось нечто, похожее на интерес. — Он тоже уповает на революционное восстание крестьянства. Но как вы предполагаете разбить немцев, если сами только что говорили, что людей в армию не загнать?
— На Украине этим успешно занимаются оккупанты и гетманцы. Реквизиции и обеспечивающий их террор приводят к нам все больше и больше людей. Им нужны командиры, оружие и связь.
— Предположим. А здесь, в центре России?
— Борьба против комбедов, за сохранение прав и свобод всем, кто не ведет борьбы против власти Советов.
— Сложно, большевики костьми лягут, им без комбедов зарез, — вздохнул Колегаев.
— Конечно, сложно. Дурное дело, вроде неподготовленного восстания, нехитрое, куда сложнее удержать двухпартийную, а еще лучше многопартийную систему.
— У вас странные мысли для анархиста, — заметила Спиридонова. — И очень похожие на идеи товарища Мышака.
— Программа-минимум, так сказать. Сперва всеобщие права и свободы, ограничение всевластия ЧеКа, а там и за анархию поборемся.
— Чем вам ЧеКа не угодила? Вы ж с юга России, там ЧеКи нет.
— ЧеКа уже стронулась под горку и входит во вкус бессудных расправ. Кстати, ваше восстание, если произойдет, даст им возможность утверждать, что даже ближайшие союзники могут оказаться врагами, и все покатится в тартарары.
— Может, у вас и рецепты насчет Брестского мира и комбедов есть?
— А как же. Оставьте Германию в покое, она сама развалится, край в ноябре. А с комбедами рецепт древний, как мир: если не можешь предотвратить, возглавь. Вступать в комбеды всем поголовно, тем самым превращая их в обычный сельский сход.
— Так и делается, — подтвердил Колегаев.
— В общем, мы с вами очевидным образом союзники, Мария Александровна, мы против партийной монополии, за Советы, против разгула ЧеКи, за вытеснение немцев и так далее.
— А знаете, — холодно блеснула стеклышками пенсне Спиридонова, — вы не революционер…
— Есть такое. Я бы предпочел эволюционный путь, там жертв меньше.
— Крови боитесь?
— Я на каторгу за убийство стражников попал, Мария Александровна, а совсем недавно вот этими руками людей шашкой рубил. Не в крови дело. Вы же знаете, что у марксистов краеугольный камень — масса, а у нас, анархистов, — личность. И потому нам не нравится, когда убивают людей, ведь каждый убитый это кусочек человечества, которое мы и стремимся освободить.
В коридоре загрохотали сапоги, после короткого шума и гама в приемной Корабельников впустил растрепанного и взмокшего Трутовского, лицо его покрывали белые и красные пятна, как будто организм пытался справиться с двумя задачами одновременно — побелеть от ужаса и раскраснеться от бега.
Тяжело дыша, он выплевывал слова в паузах между вдохами:
— Так… и есть. Замки… сняты. Броне… вик… один… разобран.
Колегаев звякнул пробкой и налил из графина стакан воды. Трутовский залпом выпил половину, слегка отдышался и продолжил:
— Орудие… исправно одно. Броневик на ходу… один. Но разоружен.
По мере доклада лицо Спиридоновой вытягивалось все больше и больше, под конец она уже точно походила на воблу.
— Надо срочно собрать ЦК, — голос у нее засипел, прорезалась хрипотца. — И вызвать на него Александровича и Закса.
Интересно, членов коллегии ВЧК от партии левых эсеров она не назвала «товарищами» намеренно или от волнения?
— Ну что же, — я встал, — пойду, пожалуй, без нас война не закончится.
При этом я чувствовал себя дезертиром: поезда под откос пускать куда легче, чем удержать большевиков от монополии. Хотя бы до ноября, там другая картинка сложится.
— Да, — обернулся я уже у двери, — если вы будете посылать людей на Украину, на Екатеринославщине их примут, как родных. Приезжайте, поможем.
Вышел на дрожащих ногах — ну ее нафиг, всю эту политику с риском для жизни!
Молчавший всю дорогу Лютый поддерживал меня, чтоб не грохнулся, и только на лестнице выдохнул:
— Ничого ж! Саму Спирыдонову побачыв!
Гашек, Розга и Максим сидели на невысоком парапете стенки Морозовского сада и устало наблюдали за суматохой, заметно усилившейся за последний час.
— О! — обрадовался Ярослав. — Никда не думал, же чеканье може быть так тяжко, особенно без склянки пива.
Розга панибратски двинул его локтем в бок:
— Прекрати!
— Он нам все уши пивом и сосисками прожужжал, — пожаловался Максим.
От меня даром что пар не шел, и мысль выпить прохладного пива была как нельзя кстати:
— Придется вас напоить и накормить — в честь удачного окончания разговора!
  
На следующий день, вычищенный и вымытый, оставив Гашека, Лютого, Розгу и Максима отсыпаться в «Национале», я отправился в Большой театр. Вокруг знаменитого здания торчали патрули латышей, шевелил стволами броневик, все стены украшали разнообразные лозунги.