Вечный бродяга Куприн
* * *Жизнь самого Куприна — яркий сюжет. В 1907 году он, полюбив сестру милосердия Е. М. Гейнрих, ушел из благополучного дома и женился на своей избраннице. О себе самом писатель сказал устами Платонова из «Ямы»: «Я бродяга и страстно люблю жизнь». Он увлекается воздухоплаванием, поднимается на воздушном шаре, совершает полет на аэроплане с известным летчиком Уточкиным, опускается в морские глубины в водолазном костюме, влюбляется в цирк, ходит на лыжах под парусом!.. Он любил природу и зверье. Любил и пображничать, что стало темой модных эпиграмм и шаржей; на одном из них Куприну мерещится Алексей Ремизов в образе черта. Об этих и других разнообразных моментах и фактах биографии писателя можно узнать, прочитав его повести и рассказы.
Куприн привлекал к себе внимание и своей натурой. Он был самолюбив и застенчив. Как вспоминал Бунин, в нем было много «татарского», было нечто «звериное» — чего стоило «одно обоняние, которым он отличался в необыкновенной степени» (Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1967. С. 393). И действительно, все в прозе Куприна дышит и имеет свой запах — вплоть до девушек, пахнущих арбузом и парным молоком. Опять же в силу купринского, «звериного» зрения образы его впечатляют яркостью: от сочной зеленой травы до янтарных щек! Вероятно, из-за такой органической натуры, из-за своей адекватности природному, «звериному» началу он любил собак, лошадей, котов и прочую живность, которую воспевал в своем творчестве. В его особой привязанности к лошадям видели проявление татарской, материнской крови Куланчаковых. Куланчак в переводе с татарского — жеребец.
Во внешности Куприна также был особый колорит: крепкая шея, грудь грузчика, коренастая, мускулистая фигура, широкие плечи, широкое лицо, как будто перебитый нос, узкие глаза… Журналист Ю. Григорков уже в эмиграции нарисовал самобытный портрет Куприна:
«И мягкая кошачья вкрадчивость хищника, и острый, пристальный взгляд охотника, и такой же пристальный, только в другие миры направленный, не видящий собеседника, взгляд мечтателя, „лунатика томного, пленника наваждения“, и добродушие и жестокость, и деликатность и грубость, и лукавство и беспечность, и веселый задорный смех, и пронзительная грусть, и что-то изящное, благородное и смелое, и что-то детское, застенчиво-беспомощное, и удаль, и широта, и озорные огоньки в глазах, и во всем что-то неуловимо родное, ласковое, русское, любимое, <…> Да, точность в движениях изумительная, чисто звериная».
Такую противоречивость многогранной купринской натуры подмечали многие. Известная писательница русского зарубежья Тэффи, например, называет Куприна и грубым и нежным.
В шутку ли, всерьез ли он говорил, что мечтает поехать на Таити. Да и сам образ его жизни отличала своя особость. То, что для Бунина, например, было проявлением внутреннего падения, для Куприна — естественным движением его свободолюбивой души. Бунинскому творчеству, его философскому восприятию вечности, Бога, любви, его стилю, его поведению была присуща родовая культура. Куприн пребывал в стихии мелочей жизни, разнолюдья, страстей человеческих, а порой и простонародных. Тут он черпал материал для своего творчества. То была его, купринская жизнь, и она мало соответствовала традиционным представлениям о писательском бытии.
Бунин и Куприн познакомились в 1897 году в Одессе, и Бунин запомнил, как Куприн в ту пору «опускался все больше и больше»: проводил дни в порту, грязных пивных, общался с портовыми рыбаками, цирковыми борцами, ночевал в низко- сортных номерах. У Куприна был особый дар сближаться с банщиками, шулерами, мастеровыми, фальшивомонетчиками, цыганами… В нем была склонность к приключениям, авантюрам, эксцентрическим мистификациям, будь то астрально-спиритический сеанс или бытовой розыгрыш.
* * *Купринская проза соответствовала купринской натуре. В статье 1908 года «Редиард Киплинг» Куприн написал о Киплинге то, что можно смело отнести и к нему: в отличие от Диккенса «Киплинга не волнуют и не умиляют эти тихие, бытовые, семейные картины». Правдоподобность при необычности, чрезвычайности фабулы и «самые колоссальные» знания жизни, профессиях, ремеслах, быте — эти отмеченные Куприным особенности киплинговского таланта характерны и для прозы самого Куприна.
Одним из кумиров Куприна был Джек Лондон. Самоценность личного опыта Лондона, его ориентация на экзотику, его душевная открытость миру дикой природы и прославление вольной человеческой натуры восхищали Куприна. О своем отношении к Лондону он писал в статьях «Заметка о Джеке Лондоне», «Джек Лондон». Лондон, как считал Куприн, адекватен русскому характеру:
«Нам, именно нам, русским, вечно мятущимся, вечно бродящим, всегда обиженным и часто самоотверженным стихийно и стремящимся в таинственное будущее, — может быть, страшное, может быть, великое, — нам особенно дорог Джек Лондон».
Как Киплинга и Лондона, Куприна влекло к чрезвычайным сюжетам и ярким личностям. В философском рассказе 1914 года «Сны», посвященном теме утекания жизни, Куприн, описывая полеты в снах человеческих, делает открытие; люди или их таинственные предки когда-то летали… Летчики, порода людей, во времена Куприна появившаяся на свет Божий, становятся героями его рассказа 1917 года — «Люди-птицы».
Необычайные человеческие характеры, сильные и цельные натуры воспеты Куприным в рассказах-очерках 1907–1911 годов о балаклавских обитателях — «Листригоны». Балаклава становится экзотической страной, которую населяют простые рыбаки, мужественные сердцем, крепкие телом и наивные своей первобытной душой. Живут там и греки, отдаленные потомки кровожадных листригонов, увиденных Одиссеем в узкогорлой черноморской бухте. Здесь красивые генуэзцы воздвигали крепостные сооружения. Здесь погибла английская флотилия. Балаклава напитана легендами о Господней рыбе, о Летучем Голландце, о морском змее. Балаклава видит свои тысячелетние сны, и они тоже — бытие бухты. Дивна и природа Балаклавы — там по утрам небо цвета апельсина, там по морю бродят розовые туманы, а в море у левого борта слышно храпение дельфина…
В описаниях людей и природы Куприн делает акцент на первозданность, органичность. Он рисует естество. Потому в его прозе так много героев-зверья. Это обезьяна Марья Ивановна из породы павианов, это английский бульдог белой масти Брикки, это слон Зембо, петух, молодая восьмилетняя медведица-мать, самолюбивая кошка Машка, отчаянный деревенский трус — собака Патрашка, говорящий скворец Василий Иванович, которого все уважали за ум и образование, это боевой козел — участник первой мировой войны… Что привлекает Куприна в зверье? В рассказе «Скворцы» он писал: «У животных много своей, непонятной людям мудрости». В этих кошках и ежах его влекла к себе все та же тайна первозданности, непознанное естество, мудрость инстинкта.
В пору литературного и общественного декаданса писатель слагал истории о любви к жизни, о стремлении к красоте, о смелых, чистых, неунывающих, здоровых душой и телом людях. Купринские фабулы порой эффектны, порой ровны и ориентированы на быт, но они всегда определенны, в них, как правило, нет загадки двумирности в символистской традиции.
В годы развития и становления в русской литературе неореализма чеховского, бунинского склада с характерным вниманием к детали, фрагменту и ослабленной ролью в повествовании самого сюжета Куприн предлагал читателю прозу, в основе которой — событие, анекдот. И в 1900-е, и в 1910-е годы излюбленный сюжет Куприна — случай, житейская история. Многие рассказы так и начинаются: «Все это случилось в Киеве» («Гад»); «Все это случилось в 1917 году» («Гога Веселов»); «Странные и маловероятные события, о которых сейчас будет рассказано…» («Звезда Соломона»); герой рассказа «Гоголь-моголь», в основу сюжета которого положено событие из жизни Ф. Шаляпина, указывает на то, что «история это давняя», и т. д.