Фармазон (СИ)

Тут Яська, не удержавшись, подошел к притихшему Бяшке и звонко шлепнул ладошкой по его сияющей лысине.
— Ой, какой гладенький! — восхищенно выдал мелкий, поглаживая голову товарища. — Сеня, а давай его тляпочкой натилать? Будет у нас вместо зелкала! Я в нем узе свое отлажение визу!
На чердаке снова грохнул смех, и даже убитый горем Бяшка, ощупывая свою голую макушку, наконец-то неуверенно хмыкнул.
  
Одной проблемой стало меньше.
Ночь, наполненная нервным смехом и запахом персидской басмы, растаяла, уступив место серому, промозглому петербургскому утру.
Едва проснувшись и поеживаясь от прохлады, мы потянулись в приют, на кухню. Своими собственными запасами провизии еще не обзавелась, поэтому столовались пока из общего котла, который сами же и спонсировали.
На кухне уже вовсю хлопотала Даша, гремя чугунками у растопленной печи. Пахло горячей кашей и свежим хлебом.
— Доброе утро, Сеня, — улыбнулась она, утирая лоб краем передника, и тут же осеклась, заметив выглядывающего из-за моей спины абсолютно лысого, сияющего гладкой макушкой Бяшку. Глаза девушки округлились, но вопросов она задавать благоразумно не стала.
Я подошел поближе и, достав из кармана несколько смятых ассигнаций, положил их на краешек чистого стола.
— Держи, Даш. Мяса возьми хорошего, крупы, молока мелким.
— Сеня, — всплеснула руками повариха. — У нас же еще с прошлого раза деньги остались. Пока хватит!
— Бери, пока дают, — отрезал я.
В этот момент со стороны парадного входа хлопнула дверь и раздался знакомый, густой баритон. Доктор Зембицкий.
Оставив Дашу с деньгами, я быстрым шагом направился в лазарет.
Зембицкий, уже скинувший пальто и закатавший рукава белоснежной рубашки, аккуратно снимал бинты с ноги Сивого. Сам здоровяк выглядел не в пример лучше прежнего.
Доктор, внимательно осмотрев заживающую рану, удовлетворенно кивнул самому себе.
— Ну-с, молодой человек, — произнес он, обращаясь к Сивому. — Поздравляю.
Потом отошел к умывальнику, пустил воду из медного краника и принялся тщательно намыливать руки.
— Мои услуги здесь больше не требуются, — сообщил он мне, вытирая ладони жестким вафельным полотенцем. — Гниение остановилось, ткани чистые. Организм молодой, сильный. Неделя, может, две — и все заживет как на собаке. Перевязки теперь сможет делать любой фельдшер или сиделка, сложного там ничего нет. Пока не вставать, поберечься, а через пару дней уже можно аккуратно ходить. Не бегать, не дергать рану, а аккуратно и медленно ходить.
— Спасибо, доктор, — искренне ответил я.
Сивый облегченно выдохнул и откинулся на подушки.
Зембицкий небрежно бросил полотенце на спинку стула. Его лицо вдруг потеряло благодушное врачебное выражение, став жестким и собранным. Он бросил на меня многозначительный, тяжелый взгляд и заметно понизил голос:
— Есть серьезный разговор касательно вашего… другого пациента. Я все выяснил по вашему вопросу, — глухо произнес он. — Свести арестанта в могилу по бумагам дело, в принципе, осуществимое.
Он повернул голову и впился в меня цепким взглядом.
— Но риск. Это будет стоить дорого. Очень дорого. Не меньше двухсот рублей.
Цифра повисла в стылом воздухе. Дорого, чудовищно дорого!
Но не дороже денег.
Молча, с ледяным спокойствием, я сунул руку во внутренний карман. Вытащив купюры, отсчитал пятьдесят рублей.
— Это за беспокойство и хлопоты. Остальное, как дело будет сделано, — ровно произнес я.
Я видел, как шаблон в голове Зембицкого затрещал по швам. Его пальцы машинально сжались на купюрах. Нечасто можно видеть, как оборванец так легко расстается с деньгами.
— В тифозном бараке у меня на примете есть один подходящий безнадежный бродяга, — заговорил Зембицкий, немного придя в себя. — Холерный. Недолго ему осталось, день–два от силы. И рожа у него тоже вся такая… оспенная, рябая. Да и комплекция схожая, исхудал сильно.
Доктор замолчал, а потом продолжил:
— Как только он отдаст богу душу, я перевешу скорбные листы на койках. Бродяга по бумагам станет Рябым. А вашего настоящего Рябого я накачаю лауданумом до полного беспамятства. Пульс упадет, дыхание станет незаметным. После этого его переведут в мертвецкую.
Звучало как идеальный план. Но в таких делах всегда есть «но».
— Но есть загвоздка. В мертвецкой моя власть заканчивается, и никто не сможет помочь. Вывезти живого человека с территории больницы через полицейский кордон я не смогу. Как вы будете вытаскивать его из мертвецкой — решайте сами. И имейте в виду — у вас есть три дня, не больше.
Доктор коротко кивнул мне на прощание, накинул пальто и, захватив саквояж, тяжело ступая, пошел прочь, оставив меня один на один с этой задачей.
Три дня. Полицейский кордон. Мертвецкая.
  
Глава 3
 
Задача казалась нерешаемой, но время пошло, и часики тикали.
Покосившись на Сивого он сидел и потирал ногу, вид уже имел здоровый и как мне показался он даже прибавил в весе.
— Поправляйся, брат, — негромко сказал я, подходя к койке. — Копи силы, как доктор велел. Нам твои пудовые кулаки еще ой как пригодятся.
Сивый искренне улыбнулся и благодарно кивнул.
В раздумьях я вышел в коридор.
Первое, что пришло мне в голову — уточнить у Пелагеи, говорила ли она с тем чиновником, что обещал помочь, и сколько он заломил за вызволение ейного хахаля.
У Вари к сожалению спрашивать бесполезно, они давно уж не общаются, а Пелагея и работу могла сменить
Обмозговав тему, я двинулся на кухню, где оставил пацанов. Парни сидели за длинным столом, уплетая горячее. Ложки так и мелькали. Выцепил взглядом Шмыгу — он как раз дожевывал краюху серого хлеба.
— Поди-ка сюда, на два слова, — позвал я.
Пацан тут же вскочил, проглатывая кусок на ходу, и подскочил ко мне.
— Бросай всё. Мухой лети на Гончарную, дом 12, полуподвал. Там должна быть Пелагея, чернявая такая, зуба нет. Глянь — там она или на работе. Если там — пусть меня дождется. Если ее нет — вызнай в соседних комнатах, где она работает нынче.
— Мигом обернусь! — шмыгнул носом пацан.
Пока он носился, я уселся рядом с парнями. Даша тут же поставила передо мой чашку с теплой кашей. В голове крутилась смета Зембицкого. Двести рублей — сумма не малая. Нужно было срочно сравнить ее с другими вариантами. Если тот самый чиновник тюремного ведомства, про которого говорила Пелагея, запросит меньше и даст твердые гарантии, то, возможно, выкупить Рябого через него выйдет куда дешевле и надежнее. Без всяких жмуриков и пряток в мертвецкой. Она говорил о ста рублях, и это было приемлемо.
Шмыга вернулся через час, тяжело дыша.
— Нету ее на фатере, Сень, — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Меня дворник поймал, уши чуть не отодрал. Но я сказал, что до Пелагеи он и отпустил. Сказал, что еще затемно на поденщину ушла. На Фонтанку. Там портомойня плавучая стоит, вот она туда стирать подалась. Копейку сшибать.
— Понял. Молодец. Иди, доедай.
Ближе к полудню я уже спускался по гранитным ступеням набережной Фонтанки. Погода окончательно испортилась.
Плавучая прачечная представляла собой длинный дощатый плот с навесом, намертво пришвартованный к спуску. Это был настоящий адский конвейер. Густой, едкий пар от горячих чанов мешался с ледяным речным воздухом. В нос шибало запахом щелока, мокрой шерсти и речной тины.
Сквозь клубы пара я видел десятки женщин. Сгорбленные, закутанные в драные шали, они стояли на коленях прямо на мокрых досках плота, полоща тяжелое белье в ледяной, обжигающей воде Фонтанки. Звук непрерывного шлепанья мокрой ткани о деревянные вальки и тяжелое, хриплое дыхание сливались в единый, тягучий гул. Рядом громоздились огромные плетеные корзины, доверху набитые сырыми, неподъемными простынями.
  
Я пошел вдоль края плота, вглядываясь в измученные лица.
Пелагею я узнал не сразу. Она осунулась еще сильнее, кожа приобрела землистый оттенок. Смуглые, посиневшие от холода руки с вздувшимися венами яростно выкручивали какую-то тяжелую мужскую рубаху. Черные волосы выбились из-под платка и мокрыми прядями прилипли к лицу.