Фармазон (СИ)

Я вытащил нож и в пару быстрых движений перерезал веревки, которыми тара крепилась к бортам телеги. Возиться с обледеневшими узлами не было ни сил, ни малейшего желания.
Мы с Котом и Васяном навалились на первую освобожденную бочку. Тяжелая, зараза. С натугой спустили ее с телеги на скрипящие мостки, затем перекатили на палубу.
Митрич, продолжая морщиться и дышать через раз, навалился на железное кольцо и откинул люк трюма. Из нутра судна ударило затхлой водой и гнилым деревом. Внизу зловеще хлюпало. Старик чиркнул спичкой, поджигая фитиль тусклого фонаря. Желтый свет вырвал из мрака склизкие ступени и островки уцелевших досок над черной водой.
  
Поверхность балок шевелилась. Десятки огромных речных пасюков недовольно запищали, потревоженные светом, в темноте блеснули ряды желтых резцов.
Кот инстинктивно передернул плечами.
— Прямо в таре спускаем, — скомандовал я.
— Сеня… — сдавленно прошептал напарник, с ужасом разглядывая живой ковер. — Они же сожрут товар! В труху изгрызут!
Я удовлетворенно усмехнулся.
— Не спеют бочки прогрызть, — не уверенно выдал я. А про себя заметил, надо будет быстро сбыть товар греку.
Мы споро закатили бочки в трюм и Митрич захлопнул люк, отсекая тайник от внешнего мира.
На берегу Васян молча взобрался на облучок, и он вопросительно покосился на меня, на что я в ответ махнул рукой. Звякнул колокольчик, и повозка растворилась в снежной круговерти.
— Ладно спать я пойду, — зевнул Митрич и тут же скрылся в своей каюте.
Мы же с Котом спустились к черной полынье у борта баржи. Скинули рукавицы. Я зачерпнул ледяную невскую воду, плеснул в лицо, стирая угольную пыль. Холод мгновенно свел скулы. Мы молча терли ладони до ломоты в суставах, отмывая кожу песком со дна. Вода обжигала, но вместе с грязью смывала напряжение.
Впереди ждал приют.
Над Невой поползло то самое серое, гнилое утро, от которого в Петербурге хочется либо застрелиться, либо уйти в глухой запой. Мороз к рассвету только прибавил злости, выжимая последнюю влагу из воздуха.
Ноги стали ватными, каждый шаг по обледенелой брусчатке отдавался тупой болью. Кот шел рядом, втянув голову в плечи, он буквально спал на ходу.
Я и сам мечтал только об одном: добраться до нашего чердака и провалиться в сон.
— Пошли через дворы, срежем, — хриплым, чужим голосом бросил я.
Мы свернули в узкую проходную кишку на окраине Охты.
Внезапно впереди, перекрывая выход в следующий колодец, из тени вывалились три фигуры. Местная рвань. Драные армяки, засаленные картузы, лица — сплошные кровоподтеки и серая щетина. Опохмелочная злость так и перла от них вместе с перегаром.
Кот мгновенно вскинулся. Я почувствовал, как он напрягся всем телом.
Старший из гопников — хмырь с провалившимся носом и бегающими глазками — неспешно выудил из рукава ржавую заточку. Поиграл ею, ловя скудный утренний свет на зазубренное лезвие.
— Опаньки… — хрипло, с присвистом выдал он, скалясь гнилыми зубами. — Гляди, ребята, какие мальчики красивые к нам в гости забрели. Сапожки-то на вас больно ладные, чистые. А карманы небось пухнут?
Он шагнул ближе, обдавая нас вонью.
— А ну, шпингалеты, скидаем обутку. Выворачиваем все, что Бог послал. И чтоб тихо, без вяканья. — Он полоснул заточкой по воздуху перед самым носом Кота. — А то попишу мордашки на ленточки, век девки любить не будут.
  
Глава 19
 
Я даже не дернулся. Усталость давала о себе знать, но эта троица вызывала лишь глухое раздражение. Скосив глаза на напарника, я заговорил ровным, почти скучающим тоном:
— Вот об этом я тебе и толковал, Кот. Ни ума, ни фантазии. Вся жизнь сводится к одной мысли, где бы найти медяк и пропить.
Кот моргнул, сбитый с толку моим спокойствием.
— Эти вон, — кивнул я на замерших оборванцев, — чудом до своих лет дотянули. С таким подходом долго не живут.
Вожак поперхнулся воздухом от такой наглости. Нож в его руке дрогнул.
— Ишь ты, борзый какой! — взвился он, брызгая слюной. — Какая молодежь пошла невоспитанная! Ну, сейчас я из тебя дурь-то повыпущу…
Кот напрягся, готовый к дурному обороту, а его рука полезла за пазуху за оружием.
Но я этого допускать не собирался, а потому железной хваткой вцепился в запястье пацана — пальцы сомкнулись на руке капканом.
Кот недоуменно дернулся, зло зыркнул на меня исподлобья.
Отпустив его руку, я шагнул вперед, одновременно сунув ладонь за пазуху.
Троица инстинктивно подобралась: ученые жизнью среди такой же голытьбы, как они сами, мелкие гопники ждали ножа.
Мои же пальцы легли на рукоять Смит-Вессона. Тяжелый металл приятно холодил кожу. Мгновенным движением я выдернул ствол из кобуры, но не стал тратить время на пустые разговоры.
Короткий шаг и выпад снизу-вверх, и массивная рукоять револьвера с влажным хрустом в печаталась прямо в челюсть вожака.
Гопник даже не крякнул. Глаза закатились, и он мешком осел в утоптанный снег, выплевывая кровавую слюну вперемешку с осколками зубов. Нож со звоном отлетел к стене.
Двое оставшихся шарахнулись назад.
Я плавно перевел ствол на того, что стоял справа. Большой палец сдвинул курок.
Щелк.
В стылой тишине двора звук взводимого механизма ударил по барабанным перепонкам.
Оборванцы обмякли. В их расширенных зрачках плескался животный ужас. Хотели выставить малолеток на сапоги, а напоролись не пойми на кого.
— Имена. Кликухи. Лежбище, — ледяным тоном процедил я.
— Ч-чего? — затрясся правый, не в силах оторвать взгляд от черного зева дула.
Ствол качнулся в его сторону.
— Морда я! А это Косой! — сорвался на фальцет мелкий хмырь, косясь на мычащего в сугробе подельника. — На Малой Охте мы… у Силантьихи в подвале угол снимаем! Не губи, барин!
Я смотрел на них несколько секунд.
— Я — Пришлый, — чеканя каждое слово, произнес я. — Понадобитесь — из-под земли выну.
Сняв курок с боевого взвода, я спрятал револьвер.
— Ходу, — бросил я Коту.
Мы вышли из арки на проспект. Напарник шел рядом, тяжело заглатывая морозный воздух. Его колотила крупная дрожь — адреналин стремительно отступал, возвращая свинцовую усталость.
Я скосил на него взгляд.
— Махать пером — удел дураков, — нарушил я молчание. — Визг, лишняя кровь, легавые. Кому это надо? Бить надо один раз. И так, чтобы они потом от одного твоего имени под себя ходили. Или на смерть. Понял?
Кот шумно выдохнул облачко пара. Кивнул.
— Понял, Сеня.
Мы вползли на чердак, едва переставляя чугунные ноги. После уличной стылости спертый, сухой жар ударил в лицо невидимой стеной. Пузатая ирландка гудела.
Упырь, Шмыга, Бяшка и Яська спали, натянув одеяла на самые головы. Из угла доносился ровный, присвистывающий храп.
Один Васян не спал: сидел, привалившись спиной к теплому кирпичу дымохода. Здоровяк опередил нас, уже успел скинуть свою маскировочную дерюгу и кое-как оттереть лицо от сажи. В руках он меланхолично вертел пустую оловянную кружку.
— Как добрался? — спросил я, стягивая заледенелое пальто. Пальцы слушались отвратительно.
— Спокойно, Сень. — Васян подавил широкий зевок, обнажив крепкие зубы.
— Добро.
Я опустился на свой тюфяк. Кот рухнул на соседнюю лежанку прямо в сапогах и отрубился еще до того, как его голова коснулась матраса.
Закрыл глаза. Темнота навалилась сверху.
Вынырнул я из глухой пустоты от настойчивого тычка под ребра.
— Сеня… А, Сеня.
С трудом разлепив веки, я сфокусировал взгляд. Надо мной нависал Спица. Через слуховое окно пробивался тусклый дневной свет.
— Чего тебе? — прохрипел я, садясь и жестко растирая лицо ладонями.
  
— Там лепила пришел. Доктор Зембицкий, — зашептал Спица, косясь на спящих товарищей. — Внизу топчется, говорит, дело срочное.
— Понятно. А тебе чего не спится? Чего вскочил? — Я спустил ноги на пол, нащупывая сапоги.
— Так жрать охота. — Спица погладил живот. — Пойду на кухню, может, Даша горбушку выделит.