Фармазон (СИ)

Его руки не дрожали. Алкоголик едва мог стоять на ногах, но, когда дело касалось металла, он превращался в бога.
И тут в моей голове громко щелкнула просто-таки гениальная мысль.
Я вспомнил, как на Сенной площади барыги поступают с крадеными пальто и шубами. Они их не просто чистят — они их перешивают, спарывают подкладку, меняют пуговицы и красят так, что старый хозяин пройдет мимо своей вещи и не узнает. В ювелирке, по сути, все то же самое. Так почему бы не изменить лежащие у нас драгоценности до неузнаваемости?
  
— Иван Ермолаич… — Я прервал его размышления, шагнув ближе к верстаку. — Оставим пока эти часы и линзы. Скажите вот что: у меня остались, скажем так, некоторые ценные вещи. Они мне не нравятся. Можно их, э-э-э, перелицевать?
Француз удивленно вскинул бровь.
— То есть как-с?
— А так. Сменить фасон. Где-то поменять камни — из одного изделия вынуть, в другое вставить. Где-то — переделать оправу на французский манер. Добавить или, наоборот, убрать какие-то детали. Ну, то есть переделать, обновить так, чтобы я сам в упор ее не узнал?
Паланто замер. В его мутных, пропитых глазах вдруг зажегся настоящий профессиональный азарт художника, которому предложили чистый холст.
— О, юноша… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Да вы мыслите экстраординарно! Это же не просто ремонт, это филигранная задача! Создать новое из старого, вдохнуть иную жизнь в золото… Архисложно, но абсолютно реализуемо-с! Если камни хороши, а металл благороден — я сделаю вам такую красоту, что сам Карл Густавович обзавидуется!
Я понял, что Старка не обманул — этот пьянчуга был именно тем человеком, который поможет нам легализовать многие вещи.
— Договорились. — Я улыбнулся. — Скоро принесу первый материал на пробу.
— Буду ждать, мон шер ами. Непременно-с!
В приподнятом настроении я вышел из полуподвала на сырую улицу. Ветер все так же рвал полы куртки, но внутри меня горел ровный огонь уверенности. Бизнес-модель выстраивалась просто идеально. Оставалось только решить текущие проблемы.
От Разъезжей до нашего Чернышева переулка я долетел как на крыльях. Осенние сумерки уже плотно укутали Петербург, в мутных лужах дрожали желтые отражения редких газовых фонарей, а ледяной ветер с Невы норовил забраться за шиворот. Но я холода почти не замечал. Внутри меня горел ровный, согревающий огонь: план легализации через чокнутого ювелира-француза складывался просто идеально.
Не заходя на чердак, я толкнул тяжелую, обитую дверь приюта, надеясь на кухне перехватить чего горячего, шагнул в тускло освещенный коридор — и едва не сбил с ног человека, метнувшегося ко мне из полумрака.
— Арсений! Слава Создателю… — раздался сдавленный, прерывистый шепот.
Передо мной стоял Владимир Феофилактович.
Он был бледен как полотно, а руки, вцепившиеся в лацканы пиджака, мелко и противно дрожали.
Чуйка мгновенно взвыл об опасности.
— Что стряслось? — Я жестко перехватил его за запястья, заставляя смотреть мне в глаза. — Говорите четко и быстро.
— П-полиция была, — выдохнул директор, затравленно озираясь на пустой коридор, словно тени по углам могли греть уши. — Околоточный надзиратель… Никифор Антипыч его звать. Ворвался ко мне в кабинет, как к себе домой. Злой как черт.
— Что искал?
— Он искал шкета… белобрысого, кудрявого. Спрашивал, где Бяшка. Тьфу ты, прилипло же… Николая. Грозил приют по бревну раскатать, если не выдам его!
Сука.
Я мысленно грязно выругался.
— Вы ему что сказали? — Мой голос стал тихим и холодным.
— С-соврал. — Директор нервно поправил съехавшие очки. — Сказал, что сбежал он давно. А когда они на чердаке зашумели… сказал, что это крысы. Большие крысы. Он побрезговал лезть. Но он караулить будет, Сеня! Я по глазам видел — этот господин так просто не отстанет!
— Вы все сделали правильно, Владимир Феофилактович. Спасибо. — Я ободряюще, крепко сжал его плечо. — Считайте, что вы спасли всех нас. А теперь идите к себе. Ничего не было, вы ничего не знаете.
— А ты куда? — робко спросил он мне вслед.
— Крыс травить, — на ходу бросил я.
  
Глава 2
 
Я выскочил из теплого коридора на промозглую, темную улицу. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть мелкой мороси. Обогнув здание приюта, я юркнул к черному входу.
Взлетел по стертым деревянным ступеням на самый верх, перемахивая через две за раз, и едва не сорвал с петель хлипкую дверь. В лицо тут же привычно пахнуло спертым воздухом, сухим деревом и нагретой за день жестью крыши.
На чердаке царила полная идиллия. Главный подозреваемый аккуратно, высунув от усердия кончик языка, раскладывал мелкие монетки ровными столбиками на перевернутом ящике.
Услышав грохот, он вздрогнул и торопливо сгреб богатство в ладони, тараща на меня испуганные глаза. Остальные тоже мгновенно подобралась, бросив свои дела. Парни нутром почуяли мое настроение.
— На улицу ни ногой! — с порога жестко припечатал я, тяжело дыша после бега. — Затаиться всем. Легавые землю носом роют, ищут кудрявого блондина. Сюда заявились.
Бяшка побледнел.
— С-сеня, я ж… — пролепетал он, инстинктивно вжимая голову в худые плечи.
— Околоточный только что у Феофилактовича был, приметы твои выкатил. Ирод пузатый сейчас в засаде где-то под окнами сидит, поди, ждет, когда ты высунешься. Или кого другого в засаду поставит.
Парни напряженно наблюдали, как я лихорадочно соображал, меряя шагами чердак. Никаких камер, никаких фотографий в картотеке на каждого сопливого беспризорника.
Так. Будем рассуждать логически. Ищут светленького и кучерявого? Значит, если светленький и кучерявый исчезнет, а вместо него появится жгучий брюнет с прямыми патлами — пройдут мимо и даже не почешутся. Словесный портрет полетит к чертям собачьим!
— Так. — Я резко обернулся к Спице. — Мухой летишь на Апраксин двор! Или в любую лавку поблизости, пока торговцы ставни не закрыли. Покупаешь самую черную краску для волос. Басму какую-нибудь, или чем там бабы красятся! Чтоб дешево, сердито и намертво! Понял?
Тот, осознав всю серьезность момента, только молча кивнул, натянул свою безразмерную кепку по самые уши и бесшумной тенью скользнул за дверь, растворившись на темной лестнице.
Время потянулось как густая смола. Бяшка сидел на ящике ни жив ни мертв, то и дело нервно почесывая свою выдающуюся, смертельно опасную шевелюру. Я продолжал вышагивать по скрипучему полу.
Меньше чем через час дверь снова скрипнула, и внутрь ввалился запыхавшийся, раскрасневшийся от бега Спица. Он торжествующе сунул мне в руки два плотных бумажный кулька, свернутых фунтиками.
Я нетерпеливо развернул серую бумагу. Внутри одной оказался мелкий, подозрительно пахнущий сушеной травой и пылью зелено-серый порошок. В другом кульке — мелко покрошенные зеленоватые листочки.
— Это что за труха? — нахмурился я, недоверчиво принюхиваясь к содержимому. — Она же зеленая.
— Купец клялся и божился — лучшие персидские басма и хна! — преданно глядя мне в глаза, отрапортовал Спица, утирая грязный пот со лба рукавом. — Говорит, знатные барыни только ею и мажутся. Сказал, кипятком развести, намазать густо, подержать подольше — и будет черен как вороново крыло! Две части басмы. Одна — хны. Век, говорит, не отмоется!
— Отлично. — Я решительно засучил рукава куртки и выразительно посмотрел на сжавшегося Бяшку. — Костю позовите, поможет. Химик как-никак.
Минут через десять на чердак, зябко кутаясь в студенческую шинель, поднялся Константин.
— Арсений… что-то стряслось? — нервно спросил он, щурясь и переминаясь с ноги на ногу. — Я там, признаться, конспекты для малышей готовил… К чему такая срочность?
  
— У нас тут практическая химия. — Я сунул ему под нос развернутый бумажный кулек. — Спица купил краску для волос. Басму и вот еще, эту… как ее… Хну. А она зеленая и воняет прелым сеном. Как эту дрянь развести, чтобы наш Бяшка стал жгучим брюнетом?