Фармазон (СИ)

Спустя ровно три долгих минуты створка скрипнула. Зембицкий вышел обратно в коридор. Лицо эскулапа превратилось в скорбную, постную маску. Вытащив из кармана платок, он с брезгливой миной тщательно обтер пальцы.
— Все, — тяжело вздохнул доктор, обращаясь к вытянувшемуся во фрунт городовому. — Отошел арестант. Перитонит а там и сердце не выдержало, батенька.
Служивый расплылся в искренней, неподдельной улыбке и размашисто перекрестился. Охранять полумертвого зэка в холерном бараке — сомнительная радость. Смерть арестанта избавляла его от лишней мороки и риска подхватить заразу.
  
Зембицкий достал из планшетки заранее заполненный скорбный лист и протянул стражу. Полицейский, даже не попытавшись заглянуть за решетку, с готовностью чиркнул по казенной бумаге, ставя кривую закорючку.
Формальности завершились.
Спрятав подписанный лист в кожаную планшетку, Зембицкий резко развернулся. Лицо доктора вновь приняло брезгливо-надменное выражение хозяина положения.
— Эй, малый! — рявкнул он, небрежно щелкнув пальцами прямо перед моим носом. — Чего застыл истуканом? Беги в анатомический театр, кликни санитаров с носилками.
Ссутулившись еще сильнее, я угодливо кивнул, отдав саквояж. Развернулся и быстро засеменил прочь от решетки.
Выбежав на улицу и не теряя ни секунды, пересек внутренний двор, направляясь к мертвецкой.
Толкнув дверь, шагнул в полумрак.
Подошел ближе к санитарам, остановился и ровно, без единой эмоции произнес:
— Я от доктора Зембицкого. В арестантское надо идти, тело выносить.
Мужики лениво переглянулись. Никаких лишних вопросов. Один из санитаров глухо кашлянул, сплюнул под ноги и тяжело поднялся с табурета. Подхватив стоящие у стены грубые деревянные носилки с провисшим дном, парочка загремела сапогами к выходу.
Обратный путь до палаты проделали молча. Городовой у решетки лишь брезгливо отмахнулся, пропуская дюжих санитаров внутрь.
Спустя пару минут мужики вывалились обратно в коридор. На провисших носилках покоилось тело Рябого, с головой накрытое суровой серой простыней.
— Пошли, — буркнул передний санитар, перехватывая отполированные деревянные ручки.
Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью ноши. Мужики мерно зашагали по гулким коридорам к выходу.
Я засеменил следом в своем безразмерном холщовом балахоне, навстречу попадались заспанные сиделки, куда-то спешил усатый фельдшер с металлическим лотком. Каждое расхождение в узком проходе заставляло внутренности сжиматься в тугой комок. Только бы никто не зацепил носилки. Только бы не сдернул край серой ткани.
На крутых поворотах санитары грязно матерились сквозь зубы, задевая углы стен, но груз держали крепко.
Миновав двери, процессия снова оказалась на улице. Морозный пар вырывался изо ртов носильщиков при каждом тяжелом выдохе. Мы свернули на расчищенную аллею, направляясь обратно к анатомическому театру. Там, в ледяном полумраке, нас уже дожидался настоящий безымянный труп для финального акта.
Тяжелая створка мертвецкой лязгнула, намертво отсекая нас от больничной суеты. Короткий коридор и новая комната. Секционная встретила нас бледным кафелем стен и тусклым блеском столов.
Дюжие санитары с глухим стуком опустили носилки на свободный стол. Дерево скрипнуло. На соседнем столе уже покоилась замена — голый, истощенный до состояния обтянутого кожей скелета труп неизвестного бродяги. Рядом с мертвецом возвышался местный служитель морга, прозванный Дядькой. Облаченный в блестящий прорезиненный фартук, он меланхолично жевал табак, лениво наблюдая за нашей процессией.
Сгрузив Рябого, санитары торопливо вытерли ладони о штаны. Мужики явно намылились в коридор.
Зембицкий тем временем шагнул к мертвому бродяге. В пальцах эскулапа белела картонная бирка с надписью «Иван Безродный». Врач потянулся к посиневшей ноге покойника, намереваясь закрепить новую личность.
Внезапная, режущая мысль ударила по натянутым нервам.
— Стоять, — слово вырвалось хлестко, замораживая движения присутствующих.
Шагнув вплотную к цинковому столу, я ткнул пальцем во впалый, абсолютно целый живот бродяги.
— У Рябого распорот живот. Перитонит, — чеканя каждый слог, напомнил я доктору. — Если тюремный инспектор перед выдачей тела откинет простыню и увидит гладкую кожу. Где шов?
Зембицкий замер.
Дядька равнодушно сплюнул бурую табачную слюну в жестяное ведро.
— Делов-то. Сейчас скальпелем полосну, — прохрипел служитель, доставая из кармана фартука инструмент.
— Он мертв! — жестко оборвал я инициативу могильщика. — Края раны останутся белыми и сухими. Любой инспектор поймет, что брюхо вскрывали покойнику. Нужен шов с высохшей кровью.
В секционной повисла звенящая тишина. Зембицкий замер явно не зная, что делать дальше.
Действовать нужно было жестко. Я выхватил из кармана серебряный полтинник и с силой впечатал монету в стол прямо перед носом служителя морга. Резкий звон ударил по натянутым нервам.
— Вон в том ведре у тебя отходы от прошлого вскрытия. — Я впился немигающим взглядом в глаза Дядьки, окончательно сбросив маску забитого служки. Голос зазвучал хлестко, с металлом командира. — Берешь оттуда сукровицу и полусвернувшуюся кровь. Делаешь надрез, заливаешь все этим дерьмом и стягиваешь суровой ниткой. Грубо и грязно. Чтобы выглядело как лопнувший шов после перитонита. Давай шевелись!
Дядька медленно сгреб полтинник с цинка. Его прищур изменился — мужик вдруг осознал, что приказы здесь отдает не потный, трясущийся доктор Зембицкий, а этот малолетний хлыщ с ледяным взглядом и тяжелым кошельком.
Понимающе хмыкнув, служитель шагнул к ведру. Сгреб горсть темной массы, шлепнул ее на впалый живот бродяги и сноровисто полоснул скальпелем прямо сквозь нее. Мертвая плоть разошлась. Выхватив из кармана кривую анатомическую иглу, Дядька за минуту наложил грубый, стянутый шов — точно такой, как делают в спешке уставшие хирурги инфекционного барака. Сверху он щедро мазнул бурым йодом и шлепнул кусок серой марли.
Выглядело жутко, воспаленно и абсолютно достоверно.
Зембицкий шумно выдохнул, стряхивая с себя оцепенение, и на подгибающихся ногах направился к угловому рукомойнику. Медный кран глухо фыркнул, извергая струю ледяной воды.
Я развернулся к задней двери, ведущей к черному выходу, чтобы найти Васяна и показать, куда подогнать телегу. До финала оставался один шаг.
Но внезапно путь мне преградила широкая грудь в прорезиненном фартуке.
Дядька неторопливо вытирал окровавленный скальпель куском ветоши. Равнодушие исчезло без следа, уступив место цепкой, звериной алчности. Он все понял. Раз мальчишка так легко швыряет полтинники за один шов и командует, значит, дело пахнет огромными деньгами.
— Не спеши, — прохрипел он нагло, нависая надо мной всей своей массой. — Дохтур мне платил за тихую подмену. А тут, погляжу, дела государевы вертятся. Каторжный риск выходит…
  
Глава 7
 
Я замер. От такой наглости, граничащей с глупостью. Откуда только такие берутся? Когда он в себя успел так поверить
«Увидел деньги и решил, что поймал бога за бороду, — мелькнула мысль. — Начну сейчас бычить, угрожать эта гнида с перепугу сорвется в истерику и поднимет визг. Значит, надо показать, что он сильно ошибся» — промелькнуло в голове.
Медленно, не делая резких движений, Рука скользнула за пазуху и плавно выудила из кобуры тяжелый, револьвер.
Дядька испуганно дернулся. Кадык на его немытой шее судорожно подпрыгнул, а наглый прищур мгновенно сменился удивлением. Он сделал шаг назад, явно ожидая, что дуло упрется ему прямо в переносицу.
  
Но я даже не посмотрел в его сторону. Равнодушно отвернулся и шагнул к столу. Поднял револьвер и приставил прямо в висок бесчувственного Рябого. Большой палец с нажимом потянул курок на себя.
Сухой, тяжелый щелчок взводимого механизма хлестким эхом ударил по кафельным стенам секционной.
Зембицкий у рукомойника даже не вздрогнул. Доктор лишь скривил губы, неторопливо достал из кармана чистый платок и принялся тщательно протирать стекла своего пенсне. Взгляд выражал исключительно интерес к разворачивающемуся спектаклю — словно он наблюдал за занятным медицинским казусом.