Лоскутный мешочек тетушки Джо
– И чем же, скажите, пожалуйста, вы себя развлекаете, после того как на землю спускаются сумерки? Вот уж резвитесь, наверное, от души после целого дня неподвижности.
– Я джентльмен, мэм, и всегда веду себя подобающе, – величаво проговорил орел. – Вот только курю, вынужден констатировать, многовато. Не по своей, правда, воле, а исключительно из-за скверного поведения печных труб. Они постоянно дымят, вот я и вынужден вдыхать непрестанно их дым, как вы, бедные леди, вдыхаете дым сигар и курительных трубок, хотите того или нет. Собственные мои развлечения весьма полезного свойства. Начинаю обычно я с длительного полета к гавани с целью внимательно обозреть маяки, корабли, острова и море. Чайки, мои друзья, мне докладывают о положении дел. Они – полиция гавани, а я беру на заметку результаты их наблюдений. Объект особого моего интереса – учебный корабль. Я опускаюсь на его топ-мачту, откуда слежу, хорошо ли ребята осваивают премудрости мореходства. Затем описываю широкий круг над городом, болтая попутно с флюгерами и любезничая с колоколами, проверяя исправность противопожарных средств и слушая телеграфные провода, чтобы всегда быть в курсе последних событий и новостей. От людей часто можно услышать такую фигуру речи: мол, какую-то новость им птичка принесла в клювике. Знали бы вы, откуда произошло это выражение. А суть-то вся в том, что, когда воробьи садятся на провода, их дергает током, и, поскольку кости у этих птичек полые, новости попадают из проводов прямиком в их головы. Вот они потом, разлетаясь кто куда и чирикая на крышах домов, делятся последними известиями с ветром, который разносит их чириканье повсюду. Именно так распространяются слухи.
– Вы позволите мне записать интереснейший этот факт? – попросила я разрешения, хотя и несколько сомневаясь, можно ли ему верить.
Гость мой, пока я записывала историю про воробьев, стоял с таким видом, будто ожидал чего-то, и мне пришло в голову предложить ему поздний ужин, но он с вельможным видом отказался:
– Благодарю, но я только что поужинал в Паркер-хаусе.
Тут уж мое недоверие достигло столь сильной степени, что я не сумела его скрыть, и тогда он мне ответил:
– Вкусных запахов, которые поднимаются к моим ноздрям из этого великолепного отеля, вкупе с ароматами Тремонт-стрит более чем достаточно для утоления моего аппетита. Тем более что желудка у меня нет, а значит, и пища мне не нужна. Пью же я исключительно воду.
– Хотелось бы мне, чтобы все остальные утоляли жажду одной лишь водой, – сказала я. Пусть полая внутри птица и не могла похвастать богатым внутренним содержанием, мое уважение к ней неуклонно возрастало. – Позволите мне спросить, другие статуи в городе тоже летают?
– Нет, но в парках прогуливаются и временами собираются, чтобы обсудить политику, образование, медицину и прочие интересующие их материи. Можете мне поверить, мы великолепно проводим время, пока вы, люди, спите. Это вполне для меня окупает необходимость быть не жаворонком, но совой.
– А статуи, установленные под крышей, навещают ваши собрания? – спросила я, твердо решив ближайшей же лунной ночью отправиться на прогулку.
– Иногда. Видите ли, пребывание в теплых помещениях делает их слишком ленивыми и изнеженными, в то время как нам нипочем плохая погода и холод. Мы крепки, выносливы и сердечны. Не удивился бы, увидав, как Уэбстер или Эверетт [8] с ветерком объезжают Общественный парк на новомодных велосипедах, ибо очень привержены физическим упражнениям. А что касается Гёте и Шиллера, они часто выходят из витрины художественного салона «Де Врис» побеседовать с древнеримскими богинями, которые в таких случаях спешат им навстречу, покинув свои ниши на фронтоне здания Садоводческого общества. Эти милые молодые особы весьма атлетичны. Зовут их Помона и Флора. Если бы ваши девушки увидели, как богини бегают по паркам, то устыдились бы собственной неестественной манеры ходить и прониклись бы прелестью античной осанки. Вот где подлинный образ красоты. Плечи развернуты, спина прямая, ноги тверды и подвижны.
– А много ли вам попадается во время прогулок обездоленных, с бедами их и невзгодами? – поторопилась уйти я от обсуждения походки, осанки и прочего, на что орел придерживался слишком уж старомодных взглядов.
– Много печального, – вздохнув, покачал он головой и быстро добавил: – Но в нашем городе проявляют все больше участия к обездоленным. Благотворительные заведения плодотворно работают. Кстати, услышал я тут намедни об одном из таких богоугодных мест. При церкви открылась воскресная школа для всех бедных детей, которые пожелают в нее ходить. Там их ожидают уютные классы с книгами и картинами, добрые просвещенные учителя и участливый по-отечески священник, готовый насытить изголодавшиеся по духовной пище души. Мне это нравится. Вот уж воистину воплощение слов Христа: «Пустите детей, не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Небесное». Не знаю уж, как вы, мэм, но я лично именно это и считаю истинно христианским поведением.
Ему это нравилось, приверженному филантропии старине-орлу! Он зашуршал огромными крыльями, словно намереваясь помахать ими, если бы хватило простора. И просиял вдруг каждым своим пером – слишком ослепительно, чтобы это можно было посчитать отблеском не слишком-то яркого пламени у меня в камине.
– А вы, значит, не чужды литературе? – полюбопытствовал он, по виду захваченный вдруг какой-то идеей, которой собрался меня заразить.
– Ну-у, немного работаю в этой области, – застенчиво хмыкнув, ответила я.
– Так расскажите же людям об этом месте. Напишите о нем какие-нибудь истории. Помогите учить детей. Сделайте, что возможно, и других побудите к посильному участию. Пусть хоть один день в неделю солнечный свет прольется на тех, кто во все остальные дни прозябает в непроглядном мраке!
– С удовольствием сделаю все, что в моих силах. И сделала бы уже, знай я раньше…
– Знали бы, – перебил меня он, – если бы относились внимательнее к творящемуся вокруг. Ах, как же вы, люди, поглощены собственными делами. И не делаете даже половины возможного для ближних. Так. Дайте-ка мне листок бумаги. Я напишу вам адрес, лишив повода забыть о том, что я вам говорил.
«Помилуйте, да он и это умеет!» – воскликнула я про себя, когда он выдернул из золотой груди перо, раздвоил клювом кончик и уверенной лапой написал быстро следующее: «Церковь Учеников. Стучите, и вам откроют». Буквы вышли у него золотыми. И пока я разглядывала прямоугольную бумажку, коря себя за то, что не удосужилась узнать раньше о замечательной школе, мой друг (да, именно друг, он теперь не кажется мне незнакомцем) упрятал среди перьев на груди золотое стило и произнес деловито:
– Ну а теперь мне пора. Старый Бен зачитывает сегодня статью на тему злоупотреблений нынешней прессы, а потом я должен выступить.
– Как это, наверное, интересно! Полагаю, смертным присутствовать на ваших встречах не позволяется? – Я прямо-таки загорелась желанием пойти, несмотря на отчаянную непогоду.
– Видите ли, мэм… Чтение организовано в Общественном парке, и я сомневаюсь, что существо из плоти и крови сможет выдержать подобное ненастье. Лишь бронзе, мрамору и дереву это под силу.
– Тогда всего вам доброго! И умоляю, заглядывайте почаще, – проявила я гостеприимство.
– Всенепременно. Ваша обитель – недурное гнездо для орла. Только не ожидайте дневных визитов. До наступления ночи я на посту. Глаз не спускаю с того, что вверено моему попечению. Город нуждается в зорком присмотре. Именно так, дорогая моя. О, часы на Старой Южной церкви уже бьют восемь! Ваши на семь минут отстали, мэм. Доброй вам ночи!
– Доброй ночи!
Я подняла раму, и огромная птица выпорхнула из окна в метель и бурю ослепительной вспышкой света, оставив меня до того изумленной, что мне до сих пор не удалось еще до конца оправиться от потрясения.
Рождество Тилли
– Я так рада, что завтра Рождество и у меня будет куча подарков!