Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса

Холмс посмотрел на меня с некоторым удивлением и, улыбнувшись, вернулся к изучению картины.
Для лучшего понимания моего друга я взял себе на заметку ознакомиться с историей семьи Верне. Орас Верне появился на свет при необычных обстоятельствах: он родился в самом Лувре в июне 1789 года, в то время как его отец-художник (прадед Холмса), Карл Верне [21], прятался там во время разгула Французской революции во всей ее жестокости.
  
Сестру Карла, арестованную за связь со знатью, с криком утащили на гильотину. И Карл больше никогда не рисовал, но его сын Орас стал известным художником. Отбросив атрибуты классицизма, он проложил собственный путь художника-отступника от гораздо более естественного стиля к тематике, в основном, солдат и Востока.
В то время как другая ветвь семьи Холмса была представлена английскими сельскими сквайрами, людьми более традиционного нрава (хотя и в этом я не был уверен до конца), я всегда чувствовал, с тех пор как узнал о французских корнях Холмса, что именно они отчасти объясняют его теорию «искусства в крови».
У Холмса, холодной рассуждающей машины, действительно имелась глубоко эмоциональная сторона. И некоторые из скачков мысли, которые приходили ему в голову – после сбора фактов, конечно, – демонстрировали наличие воображения, которое можно было назвать только художественным.
Когда мы вышли из этой галереи в следующую, Холмс придвинулся ко мне и прошептал:
– Вы заметили человека, который следует за нами?
Я вздрогнул и начал поворачиваться.
– Не выдавайте нас! Продолжайте идти.
– Холмс, я тоже хочу увидеть его!
Вскоре мы вошли в зал с экспозицией рисунков Энгра [22]. Этюды женщин и детей, выполненные пером и чернилами, наверное, были приятными, но я не мог сосредоточиться на них. Я оглянулся. Был ли там кто-то, сразу скрывшийся за дверью в соседнюю галерею? Или Холмсу, с его подорванным здоровьем, наш преследователь померещился?
Кто мог знать, что мы будем здесь, или имел хотя бы малейшую причину следовать за нами? Скорее всего, просто еще один турист. О чем я только думал?
– Джентльмен с большим зонтиком очень даже неплохо ведет слежку. – Холмс незаметно кивнул в сторону галереи, из которой мы только что вышли.
– Холмс, я ничего не понимаю. Посетители музея оставляют свои зонтики в гардеробе.
– Вот именно.
Я снова огляделся. Ни одного человека с зонтиком. Небольшая струйка беспокойства в сочетании с раздражением начала растекаться по мне.
– Может, по чашечке кофе?
– Следуйте за мной, Ватсон, и мы оторвемся от этого парня. – Он перешел на быстрый шаг.
– Смешно, – пробормотал я и поспешил за ним. В чем смысл этих таинственных игр?
Через десять минут, запыхавшись после рыси по лабиринту галерей и залов, больших и малых, по маршруту, который, казалось, был хорошо знаком моему спутнику, он решил, что нам удалось потерять нашу тень.
– Ладно, наш преследователь наверняка присоединился к одной из туристических групп американок, – заметил я, – где и найдет себе подходящую жену, что позволит ему отказаться от преступной деятельности!
Холмс пропустил мою реплику мимо ушей, и вскоре мы подошли к широкой лестнице, у начала которой стояла поразительная статуя – фигура женщины без головы, с распростертыми за спиной крыльями, готовая шагнуть вперед.
– Узрите Крылатую Победу с острова Самотраки, или Нику Самофракийскую! – объявил Холмс. – Один из лучших в мире образцов эллинистического искусства, если не самый лучший.
Но наш вымышленный преследователь прочно завладел моим воображением.
– Наверное, сейчас они очаровывают его своими проницательными замечаниями из области искусства, – пошутил я. – Одна из них привлечет его внимание. Они вместе переедут в Филадельфию, откроют небольшой магазин зонтов, где…
– Я же сказал, мы оторвались от него, – огрызнулся мой спутник.
– Холмс, я вам скажу еще больше: его никогда и не было! – раздраженно ответил я. Но он не обратил внимания на мои слова, погрузившись в созерцание статуи.
– Ватсон, вы только посмотрите. Разве она не великолепна? Обратите внимание, какая живая поза, спиральная структура, как передан эффект мокрой одежды… словно она на носу корабля. Этот стиль пришел с острова Родос, и, вероятно, скульптура увековечивает древнюю победу человека над морем. Говорят, марсельская Ника, о которой я рассказывал вам в поезде, очень похожа на нее, что вполне могло бы сделать ту статую действительно самой желанной!
Он не сводил со скульптуры восхищенного взгляда, не знаю, чем больше очарованный – ее чертами или самой идеей. Полагаю, она была прекрасна и, безусловно, производила впечатление на грани драматизма. А еще у нее не было головы. Где голова-то? Я вздохнул, внезапно почувствовав усталость.
Холмс бросил на меня испепеляющий взгляд.
– Здесь можно попить чаю? – поинтересовался я. – Пожалуй, французская булочка оживила бы меня.
– Ватсон, откуда в вас столько мещанства? Вы же стоите перед одним из лучших произведений искусства в западном пантеоне… – Замолчав на полуслове, он вытащил карманные часы. – Отлично! Время пришло! У меня назначена встреча с куратором скульптуры: нам надо кое-что обсудить по украденной статуе Ники. Вроде, в их распоряжении есть редкая фотография. Идемте, нам нельзя опаздывать.
– Что? Вас же не интересует украденная статуя.
– Выполняю просьбу брата, не более того. Ну, и любопытство, конечно.
Холмс всегда отличался целесообразностью, поэтому я усомнился в его объяснении, но постарался сдержать раздражение.
– Когда вы успели назначить эту встречу?
– Элементарно, Ватсон! – отрезал он. – Отправил телеграмму из Дувра.
Как типично для Холмса – скрывать свои намерения даже от меня!
– Холмс, здесь уйма произведений искусства, которыми я не в состоянии проникнуться с первого раза. – Мое раздражение усиливалось. – И я очень хочу выпить чашку чая. Немедленно.
Таким образом, договорившись с Холмсом встретиться у входа с улицы Риволи через три четверти часа, я оказался в галерее один. Он предупредил меня, чтобы я проявлял осторожность и оставался на виду у других посетителей.
Я счел это предупреждение бессмысленным. Кто мог следить за нами в Лувре? Никто, кроме эксперта по искусству, с которым он сейчас встречался, не знал о нашем присутствии здесь. Я задавался вопросом, не остаточный ли эффект кокаина, усугубленный чрезмерной художественной стимуляцией, заставил воображение моего друга работать сверхурочно.
Пытаясь отыскать дорогу в буфет, я окончательно потерял ее и блуждал добрых пятнадцать минут, все больше уставая и раздражаясь. Наконец отзывчивый охранник показал мне короткий путь – по служебной лестнице, которой обычно пользовались сотрудники музея.
Я вышел на плохо освещенную винтовую лестницу и начал спускаться. Оглядываясь назад, я понимаю, что повел себя безрассудно. Но мне еще лишь предстояло осознать, насколько опасно наше расследование.
Когда я миновал следующую лестничную площадку, дверь этажом выше с тихим щелчком открылась. Я забыл о существовании таинственного преследователя и только через секунду-другую понял, что позади меня не слышно шагов.
Неужели кто-то вышел на лестничную площадку наверху и остался стоять около двери? Странно, подумал я и начал поворачиваться, чтобы посмотреть, что там происходит, как меня внезапно сильно ударил по ногам довольно высокий человек, закутанный в серую накидку, в низко надвинутой шляпе… и с зонтиком в руках! Я покатился по мраморной лестнице, словно детская игрушка, брошенная в порыве досады.
  
Врезавшись с глухим стуком в перила, ограждающие следующую лестничную площадку, я остался лежать там, едва дыша. При каждом движении грудной клетки сознание пронзала резкая боль, заставлявшая меня стонать. Дверь на площадке выше со щелчком закрылась, и я провалился в черноту.