Антология литературы православных арабов. Т. 1. История

О втором въезде нашего владыки патриарха в Халеб
Тогда наш владыка патриарх вступил в город со спокойным сердцем, и жители возрадовались его прибытию. В тот же вечер повесили человека по имени Абу Йусуф Бави, который служил у того паши аль–Хасеки главным доносчиком[801]. Он погиб вместе с Иудой, и его казнь была радостью для всего населения города.
  
Что касается меня, убогого, то я оставался вместо моего родителя в Дамаске в качестве его вакиля, по обычаю выказывая любезности сыну визиря и поддерживая связи со всеми его агами и кяхьями. Когда наступило время сбора хараджа[802], евреи пожаловались на пребывавшего в Дамаске дефтердара[803], который собирал харадж на паломников, что он взял с них в прошлом году на тысячу пиастров[804] больше, чем повелел султан. Сын визиря разгневался на него и потребовал у него отчет. Было решено произвести перепись христиан и евреев.
Наш владыка патриарх ранее вычеркнул из списка плательщиков хараджа в Газе 141 имя, во времена Абшира–паши, который очень его любил, — а паша дамасский имеет полномочия списывать харадж и рассматривать обжалования, и его действия имеют силу[805]. Большинство газских христиан уже перешли в ислам, а на оставшихся возлагали харадж за обратившихся в ислам, поэтому христиан осталось совсем мало. Придя, они припали к нашему владыке патриарху, который сжалился над ними и снял с них упомянутый харадж, так что в списке осталось имен сорок, не больше. Но чтобы добиться списания, он истратил около [310г] двух тысяч пиастров. Услышав об этом, дамасские христиане взбудоражились и сказали ему: «Ты освобождаешь от подати людей из другой епархии, а как же мы?» Поэтому он приложил всяческие старания и усилия и вычеркнул из них 120 имен, из жителей Кары[806] — 15 имен, из населения Ма‘арунии[807] — 15 имен; на это потребовалось около четырех–пяти тысяч пиастров. В отсутствие нашего владыки патриарха в течение этих лет не нашлось доброго человека, который бы воспрепятствовал этим нарушениям, и вышеупомянутый дефтердар, прибыв в Дамаск и узнав об этом, находил предлог ежегодно взимать с христиан, после уплаты хараджа, тысячу пиастров и больше, вплоть до настоящего времени.
О переписи, устроенной сыном визиря в Дамаске
Тогда выехал матараджи[808] визирского сына, назначенный производить перепись; при нем был секретарь, наш приятель, которого мы задобрили, так что он писал согласно нашему желанию. То была милость Божья, а иначе, если бы он записывал священников, диаконов, детей и всяких бедолаг[809], как было указано в имевшемся при нем буюрулду[810], то дело было бы плохо. Подушный харадж с дамасских христиан в то время включал 480[811] имен, а харадж с жителей Баальбека — 20, как и с населения Кафр–Бухума[812]. Мне пришлось вместе с несколькими стариками раньше секретаря обойти каждую улицу, дом за домом[813], и предупредить тайком людей, чтобы они удалили с глаз убогих и калек[814]. Ага располагался у входа в квартал и давал строгие указания и предупреждения сборщикам хараджа, известным лицам и почтенным жителям квартала, чтобы они никого не скрывали. Поэтому, кто набрался смелости и с нашего ведома не был занесен в списки, проходил незамеченным, а боязливые попадались. Языджи имел при себе чистую тетрадь, вверху каждой страницы которой были написаны имена различных родов — дамаскинцы отдельно, население области и кочевники отдельно; каждого он записывал под соответствующим заголовком. Если человек был холост[815] и не имел имущества, его пропускали; но отсутствовавших холостяков, имевших собственность, записывали. Таким образом мы, укрепив сердца силою Всевышнего, составили список дамаскинцев не более как в 470 имен, и они избавились от ежегодных вымогательств дефтердара. Жителей Баальбека было много, однако большую часть их мы вычеркнули и с согласия аги записали всего 43 имени, хотя их было больше полутораста; ведь они очень бедны. Жителей Кафр–Бухума было около двухсот в городе и в округе, а мы снизили цифру до 60 — и так же в остальных разделах тетради. Что касается уже возмужавших юношей, то, когда аге попадался кто–то из них, мы ходатайствовали за него и ублажали агу одним пиастром или двумя, причем брали у него бумагу с подписью и печатью, чтобы юношу не притянули вторично. Ведь по окончании переписи ага со своими служителями пускался на розыски и, хватая каждого, кто попадался ему, налагал штраф на его семейство и жителей квартала за то, что его не записали. Мы, в меру своих возможностей, задабривали его до окончания дела и до полного сбора хараджа; однако мне это стоило многих затрат, и все это ради небесной награды и воздаяния. Если бы я не присутствовал по Божьей воле в этом году при этом деле, то поборы сильно увеличились бы; но благодаря тому что ага питал к нам большую симпатию и ему было неловко из–за множества наших подношений, подарков и угощений, он не прислушивался к речам наших врагов и еретиков, клеветавших на нас из зависти.
Таким образом закончилась перепись, и нами остались довольны и дефтердар, и кяхья паши, и все его аги; они ходатайствовали о нас перед матараджи. Но вскоре паша получил новое назначение — его отец прислал за ним, чтобы поставить его визирем вместо себя. Он выехал с гонцами со 150 лошадьми. Он находился в состоянии войны с родами Ма‘ан и Шихаб[816] и поставил условием, что они должны заплатить 500 кошельков[817] его величеству султану для получения прощения. Для принятия этих денег он оставил в Бекаа[818] Каплана–пашу, пашу триполийского, с его собственными войсками и с войсками дамасскими. В два дня он достиг Хамы [310v] и ехал день и ночь, пока не прибыл в Эдирне[819], где увидел своего отца, по смерти которого унаследовал должность визиря.
О моей деятельности в бытность мою вакилем в Дамаске
В то время когда я был патриаршим вакилем в этом году вместе с кир Николаем, митрополитом ‘Аккарским, умерли пятеро из дамасских священников. В начале патриаршества нашего владыки здесь было 30 священников, из которых на сегодня скончались пятнадцать — да упокоит их Господь! На отпевании их и после их погребения я совершал обряды, принятые в этой местности, раздавая присутствующим вино и сухари и наливая им три чаши за упокой души усопших. На могилах священников я положил большой шлифованный камень, на котором написал даты по–гречески, а на могилах монахов поместил большой черный камень, чтобы отметить место.
Я утвердил обычай вести список имен усопших, которых записывали в тетрадь, находящуюся в алтаре, изо дня в день в течение года, чтобы их поминали на каждой литургии. Родные почившего знали, когда будет сороковой день, полгода и годовщина, и могли отслужить по нему панихиду или литургию. По прошествии года его имя вычеркивалось. Это входило в обязанность пономарей.
Священники вторгались в недельное служение друг друга, погребая умерших, совершая крещения и помазывая елеем[820] без разрешения чередного священника недели и патриаршего вакиля. Я запретил им это, предписав, чтобы все вопросы, возникающие в течение недели, решались служащим священником той недели, в согласовании с вакилем. Это привело к всеобщему благу, установлению порядка и прекращению несогласий. Я запретил приезжим священникам справлять требы для жителей города и вторгаться в область городского духовенства, повелев им заниматься делами своих общин в деревнях и квартале аль–Мидан[821].
  
Я ввел обычай, чтобы архиерей кадил над усопшим вокруг его гроба и затем присутствующим, согласно обычаю этой страны, а после него — священники.
Христиане по праздникам устремлялись к причащению Святых Таин без исповеди, поэтому я послал к нашему владыке патриарху и получил от него статикон, затем обязал духовников изготовить печати с их именами и поставить их на грамотах, которые они должны были выдавать своим ученикам, исповедующимся у них, — и женщинам, и мужчинам; так что священники и диаконы никому не преподавали Святые Тайны без бумаги с печатью, и таким образом установилась дисциплина.