Антология литературы православных арабов. Т. 1. История

Чувствуется, что уровень пассионарности у летописца был куда выше, чем у антиохийских мелькитов, на которых он обрушивает гневные обвинения: «Таким образом, многолюдный город Антиохия был захвачен благодаря вероломному, женоподобному и отвратительному народу, именуемому пелитикк‘[242], который причисляет себя к ромеям по вере, но по сущности должен считаться за мусульман ввиду своего языка и ввиду своих дел; более того, они должны рассматриваться как хулители православной (то есть монофизитской. — К. П.) веры, презирающие святую жизнь, гонители армянского исповедания, и как подобные слабым и немощным женщинам, которые сидят на улицах и трещат языками»[243]. Редкий пример, когда субэтнос православных арабов, которых обычно скопом отождествляли с «греками», удостоился отдельного внимания летописца, пусть и столь конфессионально ангажированного[244].
  
Иеромонах Михаил не имел ни малейшего понятия обо всей этой конспирологии и политических обстоятельствах, сопутствовавших падению города. Его повествование — это рассказ напуганного очевидца. Летописи очень нечасто дают такой ракурс восприятия истории. Мы имеем уникальную возможность наблюдать судьбу маленького человека на фоне эпохального политического катаклизма.
 Перевод[245] 
Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Единого Бога, аминь. Жизнеописание отца нашего, благородного[246] из числа праведных, знаменитого из числа избранных святых, анбы[247] Иоанна Дамаскина, пресвитера, прозванного Златоструем[248], на основе тех свидетельств о нем, которые было легко собрать, — да поможет нам Бог его молитвами! Аминь.
Вот что сподвигло и побудило меня к тому, чтобы последовательно описать жизнь отца нашего, святого праведного анбы Иоанна Дамаскина, пресвитера, прозванного Златоструем, — да помилует нас Бог его молитвами! Сулайман ибн Кутулмыш[249] осадил Великую Антиохию, подойдя к ней с восточной стороны, с горы, называемой аль–Кайсакиль[250], в воскресенье, в первый день месяца кануна I[251], в восьмой индиктион, в 6593 году от сотворения мира (1084 г. от Рождества Христова). За три дня он овладел городом, и не осталось никого из жителей, кроме тех, кто поднялись на гору, спасаясь бегством в цитадели[252].
В тот день — это был вторник[253] — я, недостойный иеромонах Михаил, находился в городе и, спасаясь от них бегством, укрылся в одном темном доме, который по воле Божией укрыл меня от их взоров и сохранил. Когда же наступила ночь и я увидел, что в городе нет жителей, меня объял страх и трепет и я начал упрекать себя за медлительность — что не поднялся с прочими горожанами на гору. Затем, посреди ночи, я стал подниматься на гору, пока не добрался ранним утром до ворот цитадели. Но пока я пытался зайти внутрь, оттуда выехала верхом толпа горожан в сопровождении отряда тюрок, которых они, заплатив много динаров, призвали на помощь из крепости Артах[254] против их врага Сулаймана. Они поспешно спустились с горы. Однако пока я метался направо и налево, пытаясь попасть в цитадель, они на моих глазах вернулись в бегстве, преследуемые турками Сулаймана. И те в краткий промежуток времени согнали всех мужчин, женщин и детей, которые были на городской стене и на горе, в цитадели и вокруг нее[255], а кроме того, и верховых, и вьючных животных, и повели их вниз. Среди пленных оказался и я, и я порицал себя за такую неосторожность. Всякий раз, как я вспоминаю это столь скорбное событие, проливаю обильные потоки слез, ибо это было страшное и крайне ужасное бедствие, подобное которому никогда не настигало столь быстро. Когда же их люди погнали нас по склону горы, растерянных и отчаявшихся выжить, мне пришло на память, что это был за день, — а это была среда, четвертое число упомянутого месяца, — и все, чему я в этот день бывал свидетелем в Антиохии: радость и веселие, торжество и ликование ее жителей, их блистательные одеяния, множество всадников на верблюдах и мулах, и то, как они собирались в церкви святой Варвары и совершали ежегодное празднование ее памяти при участии патриарха, клира, правителя и высших чинов. И вот я взмолился к ней, прося ее заступничества, и усугубил молитву, обращаясь к тому, кто разделял с ней день памяти — я имею в виду анбу Иоанна Дамаскина, пресвитера. Я молил его все то время, что спускался с горы, напоминая ему его собственную ревность о христианской вере, и просил его спасти и избавить народ от постигшей его погибели своими молитвами и заступлением. Когда же мы оказались на лугу, то присели отдохнуть на землю, и тут услышали, как глашатаи громко провозгласили: «Сулайман разрешает пленным жителям города спокойно и безбоязненно вернуться в свои дома!»[256]. Тогда все возблагодарили Бога — да благословится имя Его! — Который обратил к ним в эту минуту Свой милующий взор и Свой сокровенный милостивый промысл. Таково было благоволение Творца — хвала Ему! — Чьи свойства описать человеческий язык не в силах!
Когда же прошел год и вновь наступило в месяце кануне I это двойное празднество — я имею в виду святой Варвары и праведного Иоанна, — я захотел услышать житие святого Иоанна. Узнав же от всех, что его полного жития нет ни на греческом языке, ни на арабском, я подивился, до какой степени овладело его современниками небрежение о его памяти, несмотря на всю его достохвальность и превосходство в добродетели. И это тогда, когда его речи произносятся в церковных собраниях всех христиан ночью и днем, в течение уже многих лет! Я не нашел никого, кто бы мне объяснил причину этого забвения. Однако я еще раньше слышал разрозненные рассказы о святом Иоанне и нашел некоторые упоминания о нем в собрании житий отцов, которые были его современниками, хотя и очень краткие — середина на половину. Я собрал их вместе, а некоторые опустил, как не относящиеся к сути, и таким образом составил единое последовательное повествование. А тот, кто рассмотрит этот груд, да извинит меня, ибо я покусился на то, что превосходит мою меру[257], обойдя ученых мужей, которые были до меня и были в этом и в остальном красноречивее меня. Однако я решился на это ради происходящей для меня, как я чувствую, пользы. Поэтому я собрал все те свидетельства о его жизни, которые было легко собрать, но это лишь малое из многого[258]. Богу же, воздающему каждому в соответствии с его произволением и усердием, слава во веки! Аминь.
 Ибн ас–Сука‘и. Продолжение книги «О кончинах знаменитых мужей» (фрагменты) (пер. с араб., предисл. и коммент. Кораева Т. К.) 
Аль–Муваффак Фадлаллах ибн Аби–ль–Фахр из рода Ибн ас–Сука‘и[259], известный также под прозванием аль–Катиб ан–Насрани (Писец–христианин), родился около 1230 г. Он сделал успешную карьеру на посту чиновника ведомств обжалования приговоров и наследных дел при мамлюкских султанах Египта и Сирии из династии бахритов и скончался в глубокой старости в 1325/6 г. в собственном имении аль–Арза, близ Дамаска. Точно определить конфессиональную принадлежность «Писца–христианина», отличавшегося, по свидетельству современника–мусульманина Ибн Шакира аль–Кутуби, благочестием и помнившего наизусть многие книги библейского канона («Пятикнижие, Псалтирь и Евангелие»), не представляется возможным: он рассматривается либо как копт, либо, чаще, как православный (мелькит).
  
Аль–Муваффак Фадлаллах ибн Аби–ль–Фахр ибн ас–Сука‘и прославился прежде всего благодаря своей работе над продолжением классического в арабском историописании биографического свода «Кончины знаменитых мужей» (Wafayät al–a‘yän), созданного во второй половине XIII в. Шаме ад–Дином Ахмадом ибн Халликаном[260]. «Продолжение книги. “Кончины знаменитых мужей”» (Tali kitäb wafayät al–a‘yän) включает биографии деятелей, скончавшихся между 1258 и 1325 гг. Сочинение сохранилось в единственном списке[261], приобретенном для своей библиотеки младшим современником автора, Халилем ас–Сафади, который, в свою очередь, снискал известность как составитель самого популярного дополнения к «Кончинам знаменитых мужей».