Ювелиръ. 1811 (СИ)

Впервые за долгое время фокус моего внимания сузился от глобальных планов до спасения одной-единственной жизни. Гибель Ивана в зловонной госпитальной палате обесценит все мои замыслы. Грош цена мне, взявшемуся перекраивать судьбы государств, если я не способен защитить собственного человека.
Сорвавшись на бег, я устремился к оживленной части улицы. Срочно требовался местный лихач. Ведомый этой мыслью, я свернул к ближайшей стоянке извозчиков.
  
Вечерняя Москва бурлила. Вереницы саней резали полозьями наст, извозчики на перекрестках обменивались обыденной бранью. В окнах трактиров и гостиниц дрожал теплый свет, над дверями скрипели вывески. Вдоль фасадов тянулся поток людей, спешащих к ужину, бредущих по делам или просто укрывающих носы в воротники от мороза. Вся эта суета скользила мимо моего сознания.
Я сдавил набалдашник трости до онемения. Саламандра яростно отбивала ритм по брусчатке, рискуя на каждом шагу отправить меня в скольжение по льду. Этот звон разжигал внутри невероятно полезную сейчас злость, удерживавшую меня от желания сесть в сугроб и отдохнуть морально от всего этого нагромождения событий.
Грязный снег у обочин пестрел конским навозом и копотью. С крыльца ближайшего кабака плеснули кадку с помоями. Едва успев отскочить от зловонной струи, я разразился проклятиями в адрес трактирщика, Москвы и всей этой эпохи.
Впереди показался богато украшенный фасад дорогой гостиницы. Из приоткрытых дверей тянуло жареным мясом и терпким вином. Внутри, звенел смех и сытые голоса. Жизнь по ту сторону порога текла размеренно и праздно.
Створка двери внезапно распахнулась настежь. Из теплого нутра на мороз вылетел человек. Уверенность движений выдавали породу, привыкшую получать дорогу по первому требованию. Поглощенные собственными проблемами, мы встретились самым нелепым и жестким образом — лоб в лоб, плечо в плечо.
Какое-то глупое стечение обстоятельств. Каждый, видимо, думал о своем.
Трость отлетела в сторону, сапог заскользил по ледяной корке. Я упал. Бедро пронзила боль, выбивая из легких воздух, перед глазами плясали темные пятна.
— С ума сошли? — бросил я, осторожно поднимаясь.
— Это вы, сударь, под ноги не смотрите, — огрызнулся незнакомец.
Голос звучал молодо и раздраженно. В любой другой день я бы ответил острее, но сейчас некогда. Надо стряхнуть снег, подобрать трость, идти дальше.
Опираясь на трость, я наконец всмотрелся в собеседника.
Молодое, холеное лицо. Дорогая, безупречно скроенная шинель. Взгляд лучился возмущением. Свет из дверей гостиницы бил ему в спину, делая черты лица резкими.
Смахнуть снег с рукава я так и не удосужился. На полах шубы темнели пятна чужой крови, бурые разводы покрывали даже трость. Мой откровенно криминальный вид заставил молодого барина немного смешаться. Еще бы: ждешь перепалки с неловким прохожим, а натыкаешься на человека, только что выбравшегося из эпицентра бойни.
Я сделал шаг в сторону, собираясь обойти его. И тут произошла неловкая заминка.
Незнакомец нахмурился. Я раздраженно перехватил трость.
Знакомые черты, очень знакомые. Я точно знал этого человека, пусть и не мог сходу привязать лицо к конкретным обстоятельствам.
Физиономия напротив тоже стремительно менялась. Юноша узнал меня на долю секунды раньше.
Лодыгин Александр Михайлович. Отлично, Толя, просто превосходно! Изумительно прекрасное дополнение к моему вечеру. Я рвал жилы, выгрызая у смерти драгоценные минуты, а судьба-насмешница выкинула на стол малолетнего щенка-дуэлянта.
Тем временем до Лодыгина дошел весь масштаб, даже раздражение испарилось. Нормальный человек не может так радоваться, столкнувшись с кем-то в темноте. Он смотрел на меня так, словно нашел оброненный год назад кошель с золотом.
— Вы, — выдохнул он. Столько концентрированной дряни скопилось в одном коротком слове, что мирный исход отпадал сам собой.
Я процедил сквозь зубы:
— Я. И если остатки рассудка вам не изменяют, вы немедленно освободите дорогу.
Лодыгин выдал нервный смешок, так смеются психопаты, чья навязчивая идея готова осуществиться.
— Освободить дорогу? После всего?
— После чего конкретно? — поинтересовался я, прекрасно осознавая, что сейчас польются помои вымышленных обид.
Следовало просто обойти его и продолжить путь. Не стоило вести никаких дискуссий или попыток воззвать к логике. Проблема заключалась в том, что Лодыгин перешел в фазу активного безумия, молодой дворянин упивался тем, что получил физический объект для вымещения своей застарелой ненависти.
Внезапно он с силой толкнул меня в грудь.
Трость скользнула вбок. Удержаться на ногах удалось лишь благодаря быстрому переносу веса на здоровую ногу. Ушибленное колено отдало болью.
— Руки, — тихо прорычал я.
Он стоял вплотную. На долю секунды возникло дикое желание впечатать набалдашник трости ему в зубы. В этом некрасивом ударе было бы больше правды, чем во всем их кодексе чести.
Нельзя. Иван гниет в госпитале. Беверлей должен приехать. Юсуповы еще не найдены. А этот фанатик вцепился в меня мертвой хваткой.
— Вы не смеете говорить со мной в таком тоне, — процедил Лодыгин, слегка запнувшись от избытка эмоций. — Не смеете!
— Я вообще не планирую с вами беседовать. Ваше появление некстати. Мой человек при смерти. Надеюсь ваша честь подождет пока я решу эту проблему.
Его взгляд скользнул по окровавленной шубе, запекшейся корке на саламандре, остановился на моем изможденном лице. Вместо ожидаемого отрезвления эти детали сработали как вызов.
Его губы растянулись в жутковатой, несоразмерно широкой улыбке, совершенно не вязавшейся с ситуацией. На крыльце трактира уже начали собираться зеваки. Пара извозчиков с любопытством вытянула шеи. Лодыгин не замечал никого, блеск в его глазах свидетельствовал о полном отрыве от реальности. Существует предел, за которым понятие чести превращается в диагноз, а этот юноша его явно перешагнул.
— Александр Михайлович, отойдите. Повторять не стану.
Он прошипел с маниакальным восторгом:
— Сама судьба бросает вас мне под ноги, барон! Слышите? Судьба! Я уж было решил, что вы снова ускользнете — спрячетесь за бабьи юбки. Но вы сами явились! Прямо сейчас.
Как же ты не вовремя, Лодыгин.
— Уберитесь, — бросил я.
Лодыгин отрицательно мотнул головой.
— Никаких секундантов. Никаких отсрочек. Я требую сатисфакции немедля. Стреляемся сейчас же.
  
Глава 22
 
Санкт-Петербург, январь 1811 г.
Кабинет Алексея Кирилловича Воронцова задыхался от свечного смрада. Распечатанные донесения усеяли стол: дорожное, архангельское и самое свежее, московское. Коптящая свеча заливала подсвечник толстыми складками воска. Вжавшись в стену, письмоводитель старался потише скрести пером кулибинской ручки по листу на коленях. Перед столом стояли двое подчиненных Воронцова.
Федор Толстой мерил шагами кабинет. От печи к окну, затем к двери и обратно. Каждый его резкий разворот был шумным и резким, граф кипел. Он и в спокойные времена мало годился для светских бесед, сейчас же превратился в оголенный нерв. Иван считался его личным кадром. Свой, проверенный годами, вышколенный, пропущенный через сито жесточайшего отбора. Известие о тяжелом ранении Ивана в Москве злило Толстого, хотя сам граф ни за что бы в этом не признался.
  
Воронцов же источал большую угрозу, чем мечущийся по комнате собеседник. Взяв одно из донесений, он пробежал его глазами и вернул лист на сукно.
— Выходит, Григорий Пантелеевич попал в Москве в засаду, — произнес он. — Иван тяжело ранен. Сам Гриша уцелел, видать, здорово им досталось. Наши люди опоздали к богадельне, упустив подопечного из виду. Верно?
— Верно, Алексей Кириллович, — отчеканил один из подчиненных.