Ювелиръ. 1811 (СИ)

— С бабой возни меньше выйдет, — пробасил чеканщик.
— Зато мужской профиль извольте не упрощать. Ему запрещено лезть на передний план раньше срока.
Я продемонстрировал им смену лиц. Спецы переварили увиденное в уважительном молчании. Вещь их явно зацепила, а без веры мастеров в изделие начинать работу бессмысленно.
Быстро сделали основание. Я вырезал временную направляющую, установил фигурку, проверил ход. Туговато. Сняв деталь, прошелся напильником, вернул на место. Теперь конструкция двигалась чересчур легко. Тайник, срабатывающий от случайного касания, не тайник.
  
Прошка исправно подкидывал то новую полоску металла, то пилку, вовремя пододвигая свечу. И ни разу не сунулся под локоть с дурацким вопросом.
Возня с механикой совершенно не мешала фоновым размышлениям о записках и ядах. Тайник нес интересную функцию. Добравшись до Жозефины, а затем и до нужных глаз, предмет передаст послание. Форма служила отличным ответом.
Ближе к ночи основание ожило. Пусть в черновом варианте, зато фигурка сдвинулась, скрытый зацеп освободил микроскопическую внутреннюю крышку. Отсек распахнулся с благородным шорохом.
— Приемлемо, — констатировал я.
Заглянувший через мое плечо Прошка уважительно цокнул языком:
— Красиво.
Он собрался добавить что-то еще, однако хлопнувшая внизу дверь перебила разговор. Вскоре в мастерскую ввалился курьер с увесистым пакетом.
В глаза бросилась французская печать. Взломав сургуч, я извлек содержимое на свет.
Внутри обнаружился миниатюрный профиль Бонапарта и превосходно исполненное изображение Жозефины. Образцы подбирались с явным знанием дела. Прилагалась и короткая записка в вежливом тоне: «Маркиз де Коленкур, радея за качество высочайшего заказа, с превеликим удовольствием снабжает мастера эталонными портретами».
Текст я перечитал дважды.
Все прошло гладко. Работа над заказом поглотила с головой.
С самого утра я гонял макет между светом лампы, окном и пламенем свечи. Дневное освещение собирало овал Жозефины мягче. Искусственный свет выпячивал профиль корсиканца раньше положенного, доводя меня до бешенства. Приходилось стачивать лишнее с одного ребра, добавлять тень на соседнее, менять высоту полос, двигать фигурку в основании и раз за разом гонять механизм потайного отсека. Со стороны процесс наверняка смахивал на тихое помешательство: ювелир полдня крутит кусок золота, то раздраженно хмурясь, то довольно ухмыляясь. Однако именно так выглядит наше ремесло. Пока вещь не задышит — ты от нее не отстанешь.
— Зацени-ка, — позвал я мальчишку, выставляя получающийся заказ под косой свет. — Что наблюдаешь?
Сунув нос едва ли не в сам металл, ученик озадаченно заморгал:
— Ничего путного. Полосы какие-то.
— Отшагни назад. И голову чуть доверни.
Послушно сдвинувшись в сторону, пацан замер:
— О! Тетка появилась.
— Замечательно. Теперь зайди с другого бока.
Обойдя стол, Прошка уставился на изделие и удовлетворенно заявил:
— А тут мужик.
— Император, остолоп.
— Так я ж ему не в лицо, — резонно огрызнулся пацан, вызвав у меня невольный смешок.
База была готова. Нижний пояс с фигурками сел как надо. Скрытый отсек работал соблюдая баланс между тугостью и легкостью хода. Внутри покоилась тонко свернутая записка. По краю шел тонкий хоровод маленьких женских фигур, эдакий легкий орнамент на тему движения: платье, рука, складка, поворот головы.
Вечером заглянул Воронцов. Традиционный получасовой визит за супругой, чай, созерцание огня и пара ничего не значащих фраз. Я продемонстрировал ему заказ. Без раскрытия всего подтекста, разумеется — в этом просто не было нужды. Дал оценить саму механику иллюзии.
Гость долго крутил предмет в руках, медленно меняя угол к свету, и хранил молчание. Подобная реакция обнадеживала. Умный человек сперва внимательно смотрит, избегая немедленных восторженных придыханий.
— С одной стороны — она, — констатировал он. — С другой — он.
— Верно.
— А фронтально?
— Фронтально — красивая пустота.
Вернув макет, Воронцов резюмировал:
— Весьма подходяще.
Воронцову понравилось. Это хорошо, чуть позднее я сообщу ему о содержании записки. Вот он удивится.
А Коленкур… Этот человек-то далеко не проходной, да дураков возле себя Наполеон не держал. Вроде бы он относился к партии прагматиков, избегающих бессмысленной мясорубки. Это все что я о нем помню.
Срывался ли он с места именно в эти сроки?
Имелись ли подобные сборы в моей версии истории?
Чуял ли он развязку заранее или просто плыл по течению?
В какой момент окончательно похоронил надежду на мирный исход?
Ответов не было.
Ситуация бесила. Опустившись в кресло и постукивая тростью по носку сапога, я разглядывал лежащую на столе вещь. Вывод напрашивался неутешительный: либо моя память дырявее старого сита, либо история тихонько свернула в сторону. Судьбы стран зависят от вовремя уехавших дипломатов, задержавшихся курьеров, недомолвок, доносов и своевременного молчания.
Неужели что-то в истории сдвинулось уже сейчас?
Скверно. В привычной хронологии оставался шанс опереться на память.
Я придвинул заказ Жозефины к себе. Набросал небольшое письмо для нее и запечатал конверт. Финальная проверка механизма: отсек должен открываться только от правильного движения, исключая случайные срабатывания. Я засунул внутрь записку.
Прошка терся поблизости, втайне надеясь высмотреть больше положенного.
— Завтра поедете? — нарушил он тишину.
— Да
— С этой штуковиной?
— Да.
Помолчав, ученик осторожно поинтересовался:
— А он смекнет?
Посмотрев на пацана, я вздохнул:
— Иначе ему незачем носить голову на плечах.
Мальчишка серьезно кивнул. Дети воспринимают сложные вещи проще взрослых, им не мешает дурная привычка считать себя умнее мироздания.
Завтра предстоит встреча с человеком, о котором я помню преступно мало из старой истории, зато начинаю слишком хорошо понимать в нынешней.
В отсеке покоилась записка, которую, я надеюсь, прочтет сам Коленкур, а не Жозефина: «Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».
  
Глава 14
 
К Коленкуру я вез готовую вещь, к которой так и не придумал название. Думаю, Жозефина сама придумает.
Глядя в окно кареты, я поглаживал набалдашник трости, пока другая рука то и дело проверяла замок на лежащем на коленях футляре. Глупость, разумеется, будто были сомнения в ее работоспособности. Но пальцам требовалась работа, пока голова просчитывала предстоящий разговор.
Снаружи дом Коленкура выглядел как богатый петербургский особняк. Чистое крыльцо и тщательно подметенные ступени. Ни малейшего намека на суету или чемоданные настроения. Зато внутри предотъездная лихорадка прямо витала в воздухе.
Разумеется, сундуки не перегораживали переднюю, да и челядь не орала друг на друга через лестничные пролеты. У стены пристроился потертый, явно много повидавший дорожный кофр. На боковом столике дожидались своего часа перевязанные лентой бумаги и походная чернильница в кожаном чехле. Это они опись делали?
В одной из комнат дышалось непривычно легко — оттуда уже вынесли мелочи, делающие жилье по-настоящему обжитым. Проводивший меня лакей шагал слишком размашисто для человека, ожидающего рутинного вечера.
  
Выходит, Воронцов нисколько не преувеличивал, тут действительно чемоданные настроения. Шагая следом за слугой через анфиладу, я мысленно одергивал себя, настраиваясь на рабочий лад, посторонние мысли следовало оставить за порогом.
Коленкур принял меня в кабинете.
Поднялся навстречу и предложил присесть. И вот тут меня слегка перекосило, бесил диссонанс: человек, по локоть перепачканный в чужой грязи, взирал на меня с безмятежно.