Ювелиръ. 1811 (СИ)

Перечитав текст повторно, я попытался выжать хоть какой-то смысл. Некий господин — совершенно неизвестная мне фамилия — настоятельно требовал уделить ему несколько минут для обсуждения дела.
Я вскинул глаза на курьера.
— Смысл послания?
— В мои обязанности входит доставка, — отчеканил он. — Господин ожидает вашего визита в соседней анфиладе.
Взгляд снова скользнул по подписи. Вакуум. Никаких ассоциаций с лицом, давней историей или еще что-то. Абсолютная пустота.
  
Появившийся рядом Толстой внимательно посмотрел на меня и записку.
— В чем дело? — вполголоса поинтересовался граф.
Вместо ответа я молча протянул бумагу. В первую секунду чтения мускулы на его лице оставались неподвижны. Зато во вторую включился режим максимальной собранности.
— Алексей Кириллович, — не оборачиваясь, бросил Толстой.
Подошел Воронцов. Изучив записку, он едва заметно свел брови к переносице.
— Фамилия вам знакома? — спросил я.
— Нет, — отозвался он, глянув на Толстого.
— Аналогично, — добавил граф.
В этот момент уровень внутренней тревоги достиг критической отметки.
Мы находились на самой границе залы, у перехода в боковые покои. Приглушенные звуки оркестра сливались с гулом голосов.
Здравый смысл категорически запрещал совать нос в эпицентр назревающего скандала посреди императорского приема. Идеальная локация для грязной игры: наличие свидетелей при отсутствии прямого царского контроля.
— Местонахождение вашего господина? — обратился Воронцов к посыльному.
— В малой анфиладе, сударь.
— В одиночестве?
— Нет, в компании еще одного вельможи.
Толстой аккуратно сложил записку вдвое.
— Однако, — протянул он.
Гениальное слово, я бы сказал, ёмкое.
Взгляд снова зацепился за клочок бумаги с неизвестной фамилией и подчеркнуто учтивым тоном. Я посмотрел на курьера, затем перевел взгляд на Воронцова. Впервые за все время знакомства в его глазах угадывалась жесткая концентрация человека, просчитавшего ситуацию на два хода вперед.
Мне прислали вызов на дуэль.
  
Глава 8
 
Ведя нас сквозь боковые покои, посыльный сохранял бездушную учтивость — верный повод насторожиться. Вестники скверных новостей обычно суетятся или, наоборот, надувают щеки. Наш провожатый шагал вперед, чуть склоняя голову на поворотах, прескверный признак.
Музыка и оживленные лица остались за спиной. В боковой анфиладе, звуки меняли природу, скрип паркета под сапогом казался громче, слова оседали под потолком, прекрасные декорации для светских пакостей. Вроде бы без лишних глаз, однако с достаточным формальным политесом для прикрытия грязи.
Слева вышагивал Толстой, справа — Воронцов. Будь у меня натура поромантичнее, непременно решил бы, что ведут на эшафот. Благо, весь мой романтизм давно выварился. Покрепче перехватив трость я сделал зарубку в уме — спутники напряжены, молчат, ждут отменной дряни.
В малой проходной зале уже поджидали.
Вперед высунулся юнец. Дворянин, офицер — поди разбери с первого взгляда. Возраст, впрочем, никуда не денешь, совсем зеленый, тонкое злое лицо выдавало неуверенность, глаза блестели лихорадочно, пальцы нервно дергались.
Позади маячил второй. Старше и, наверное, гаже. Этот типчик был из той породы законников, что находятся в комнате для протокола с бесстрастным лицом.
Толстой опознал стервеца.
— Федор Михайлович, — протянул он с ухмылкой. — Сколько лет, сколько зим.
Старший отвесил поклон.
— Граф.
— Признаться, я бы и дальше прекрасно жил, обходясь без вашего общества, — припечатал Толстой.
— У нас с вами редкое единодушие.
Уже теплее.
Юнец явно собирался солировать, правда не поспел за темпом. Толстой, как человек в здравом уме, проигнорировал сопляка и взялся за старшего.
— Что за история? И прошу без кружев. Вечер порядком затянулся.
Заложив руки за спину, этот Федор Михайлович отчеканил:
— История предельно проста. Честь моего доверителя затронута, ему угодно получить удовлетворение. Господин барон извещен об этом письменно.
Вот так, при этом ноль эмоций.
— Чем именно затронута? — осведомился Воронцов.
— Недопустительным поведением.
— Слишком размыто, — хмыкнул Воронцов.
— Нам достаточно.
— Зато нам — отнюдь, — отрезал Толстой. — Здесь светская гостиная, господа, извольте соблюдать приличия. Требуете удовлетворения — называйте повод.
Юноша дернулся, вздернул подбородок и встрял в разговор:
— Оправдываться перед посторонними я не намерен.
Голос оказался звонким, ломающийся тенорок. Таким бы стишки читать, клясться в вечной любви да клянчить ассигнации у маменьки. Вызовы на дуэль в подобном исполнении звучат паршиво.
— Посторонние, — с видимым удовольствием протянул Толстой. — Вон оно что.
Изучая мальчишку, я отметил, что злость у него неподдельная, да и страх тоже. Убойное сочетание. Загнанные в такой угол идиоты обычно творят самую лютую дичь.
— Сударь, — миролюбиво начал я. — Признаюсь, мы даже не представлены. Тем более загадкой остается мой надуманный вред вашей чести. Сделайте милость, просветите.
Мальчишка уставился на меня.
— Просветить? Вас?
— Именно меня. Замечательно работает в ситуациях, когда один приходит с претензией, у второго же в голове чистый лист.
Секундант едва заметно дернулся, но юношу уже понесло.
— Разумеется, чистый лист! — выпалил он. — У людей вашей породы память всегда короткая. Влезть наверх, перепачкать все кругом, после чего хлопать невинными глазами.
Вот так, значит? Даже изображавший мебель посыльный перестал дышать. Медленно повернув голову ко мне, Толстой перевел тяжелый взгляд на мальчишку. Воронцов застыл хмуро поглядывая на юношу.
Я тихо спросил:
— Повторите.
Бледность на лице молодого человека возникла скорее от скорости собственного падения. Так бывает, когда язык уже ляпнул лишнее, внутри все обрывается, тормоза отказали.
— Вы меня слышали. Можно пожаловать титул, сударь. Подать руку. Усадить за один стол с высшим обществом. Породу это не исправит, выскочка останется выскочкой, сколько гербов на него ни навесь.
Федор Михайлович обреченно прикрыл веки.
Толстой шумно выдохнул через нос.
— Ну что ж. Предмет конфликта обозначен.
Я задумался, ведь это странно как-то. Возраст, когда от оскорбления темнеет в глазах, давно миновал. Пока сопляк мялся и путался в формулировках, дело еще имело шансы уйти в песок, превратиться в шутку или недоразумение. После ярлыка «выскочка» при свидетелях мосты сгорели.
— Исчерпывающе, — кивнул я.
Юноша нервно сглотнул, безуспешно пытаясь сохранить жесткость в голосе.
— В таком случае, — проговорил он, судорожно цепляясь за явно заученный текст, — я требую удовлетворения.
— Ваше право.
Он часто заморгал. Ждал спора, попытки съехать на тормозах, уговоров. Ошибся.
— Стало быть… вы принимаете?
— Естественно. После такого блестящего монолога вы лишили меня альтернатив.
Сделав шаг назад, Толстой процедил сквозь зубы:
— Допрыгались.
Федор Михайлович тем временем расправил плечи. Выглядело забавно, клиент уже наворотил дел, а секундант старательно держал лицо.
— В таком случае, нам надлежит обсудить условия.
Юнец явно не ожидал столь стремительного согласия. Лицо выдавало его с головой. Так бывает, когда с разбегу толкаешь плечом якобы запертую дверь, створка распахивается настежь, и тебе остается только балансировать, чтобы не впечататься носом в пол.
  
Губы сами поползли в усмешке. Меня, старого ювелира, десятилетиями ковырявшегося в металле и камнях тянут к барьеру. Человека, бравшегося за ствол всерьез еще в армии — в те былинные времена, когда суставы плевали на непогоду.