Одержимые

Профессор, который только что упрекал Вальчака в страстности, теперь сам оказался в ее плену. Он был близок к слезам. Страсть старца и страсть юноши взглянули друг другу в глаза, не в силах понять друг друга, обе поглощенные лишь собой, почти незрячие…
– О! – воскликнул профессор. – Я должен это увидеть, должен прикоснуться к этому, должен точно выяснить, что там внутри. Ведь все это пропадает, разрушается с каждой минутой… Надо спасать, спасать!
  
– Сколько же может стоить такая картина? – спросил Вальчак.
– Смешной вопрос! – воскликнул профессор. – Такие вещи не оцениваются в деньгах. Но я вам скажу. Одна такая картина может стоить целый миллион!
– И что же – никто не знает, что там столько ценностей?
– Это-то меня и поражает! Каким образом в Польше сохранился такой оазис, такой никем не обнаруженный заповедник? Но я все понял, когда узнал, что на протяжении ста пятидесяти лет ни одно цивилизованное существо не допускалось за ворота замка. И что последние три поколения этой семьи – пьяницы, картежники, гуляки, люди, не имеющие ни малейшего представления о том, чем владеют, неспособные отличить ренессанс от готики. А раньше? Да разве эти господа хоть вот столечко разбирались в искусстве? Шедевры переходили от отца к сыну, и постепенно Гольшанские настолько привыкли к их присутствию, что просто перестали обращать на них внимание. Вдобавок всегда найдется секретарь, у которого имеются собственные причины не пускать в замок компетентного человека – под тем предлогом, что, мол, князь категорически это запретил!
Он понизил голос, подмигнул Вальчаку и вновь поинтересовался:
– Так где же мой бинокль?
– Говорят, секретарь князя – это пан Холявицкий, – заметил Вальчак, окидывая взглядом величественную резиденцию.
От подножия замка уже поднимались белесые испарения, отчего стены казались еще выше. Вдали небо окрашивалось последними лучами солнца, а внизу сгущалась плотная тьма.
Парень вздохнул, и неизвестно почему его снова охватила печаль.
– Пан Холявицкий, секретарь, кузен, администратор, уполномоченный, доверенное лицо, домочадец и управляющий имением! – насмешливо перечислил профессор. – Типичный экземпляр изысканного хама! Хам в обличье щеголя! Неотесанный франт! Хотя, может, там ничего и нет, может, все мои предположения ошибочны, – вдруг испугался он и выпучил глаза на замок, который, истаивая в надвигающейся ночи, одновременно отдалялся и словно бы увеличивался в размерах.
Собачий лай донесся от построек, разбросанных по склону замкового холма. А влажный воздух делался все более плотным и тяжелым, наливался туманом и, казалось, вот-вот был готов сгуститься в белесое марево.
Пронзительная окрестная пустота, малярийный, нездоровый климат, печаль и запустение заросших камышом болот, кое-где перерезанных гатями, – все это еще более усиливало ощущение трагизма и мистической таинственности древнего гнезда, обители вымирающего рода чудаков, медленно дряхлеющего и вымирающего вместе со своим замком.
Вальчаку делалось все более страшно, он боялся то ли призраков, то ли темноты, то ли еще чего-то, что могло неожиданно подкрасться к его ногам или выскочить из мрака и зарослей. У него была такая особенность – от радости он внезапно переходил к тоске, и тогда грусть и страх овладевали им безраздельно. А профессор тем временем не сводил глаз с темневшей громады замка, словно пытаясь взглядом преодолеть толщу стен.
Внезапно в одном из продолговатых окошек угловой башни вспыхнул свет. Странное дело, этот один-единственный, слабый, сиротливый огонек на фоне грандиозного строения еще более усилил ощущение пустоты: юношу передернуло при мысли, что на полторы сотни комнат там всего три человека – князь, секретарь и камердинер; три человека, которые бродят по пустым, темным, сырым покоям, среди ветшающих богатств…
– В этом окне всегда горит свет, – сказал профессор. – Это, должно быть, комната князя. Что ж, надо идти, мы и так опаздываем к ужину. Отсюда до усадьбы почти четыре километра. Теперь вы понимаете, юноша, – спотыкавшийся о камни Сколинский бурно жестикулировал, – зачем мне нужна ваша помощь. Наверняка есть какой-нибудь другой вход, не только через ворота; я знаю, что с западной стороны сте́ны сильно повреждены, а кое-где даже обрушились. Но вся трудность в том, что близко туда не подойти – увидят из окон. Я не хочу будить подозрений. Поэтому, юноша, вы должны мне помочь, за что, впрочем, получите награду. От вас требуется ночью подобраться к замку под прикрытием тумана и хорошенько разведать пути подхода. На следующую ночь мы отправимся туда вместе, и, если получится, я осторожно проинспектирую эту свалку рухляди. По крайней мере, буду знать, стоит ли предпринимать дальнейшие шаги.
– А если нас поймают?!
– Тьфу! – сказал старик. – Что, уже празднуете труса?
Парень искоса взглянул на профессора, бодро семенившего рядом.
Он не воспринял предложение Сколинского всерьез. Нет, не стоит ему ввязываться в подобную авантюру – если его поймают, он навсегда себя скомпрометирует, и прощай тогда карьера теннисиста.
Поэтому если он и не отказал сразу, то лишь оттого, что испытывал к профессору симпатию; вдобавок все эти россказни раззадорили его дерзкое воображение. Черт возьми! Кабы не теннис…
«Надо сегодня же вечером поговорить с этой Майей, – решил он. – Узнать, что она думает о моей игре».
– Обсудим это позже, – сказал Вальчак профессору, когда они заканчивали оставленный для них в столовой ужин.
Часть гостей играла в бридж в маленькой гостиной. Оттуда доносился голос худой чиновницы, которая перемежала торговлю кислыми замечаниями о неуместности подобных развлечений, когда, возможно, в эту самую минуту кто-то безнадежно больной мучается в агонии… и так далее.
– Тогда зачем вы играете? – поинтересовался наконец выведенный из себя советник Шимчик.
– Ну уж извините! Что ж, я одна должна лишиться всех удовольствий? – возразила та и сварливо объявила малый шлем.
Майя стояла у окна с женихом, который что-то шепотом ей втолковывал, – похоже, они ссорились.
При виде нее нетерпение Вальчака возросло, он хотел поговорить с девушкой сейчас же, немедленно… Хотя, возможно, лучше было бы обождать до завтра – вдруг у нее еще не прошло то настроение, которое она демонстрировала ему утром?
Лицо Майи не сулило ничего хорошего, на нем читались высокомерие и презрение.
Но он должен с ней поговорить! Должен непременно и тотчас же узнать, каковы его шансы, как ему действовать!
Внезапно панна Охоловская оборвала Холявицкого на полуслове, отошла от него и, попрощавшись с гостями, покинула гостиную. Стремительно.
Вальчак догнал ее наверху, в маленькой прихожей, когда она открывала дверь в свою комнату.
– Минутку! – воскликнул он.
– Что такое? – спросила она негромко. – Чем я могу быть вам полезна?
Тон был злой, неприятный. Вальчак моментально растерял всю свою уверенность.
– Послушайте, – запинаясь, проговорил он, – я бы хотел кое о чем попросить… Мне нужно сказать вам… У меня есть просьба…
– Это срочно? – спросила девушка, взглянув на часики. – Хотя ладно, говорите, – нетерпеливо добавила она. – Уже поздно.
– Я бы хотел поехать в Варшаву и показать свою игру! Вдруг кто-то заинтересуется. Вы там в правлении клуба всех знаете, может, дадите мне рекомендательное письмо или что-то в этом роде… Хозяйка говорила, что у меня талант.
Он чувствовал, что его слова звучат ужасно глупо.
Панна Майя, не отпуская ручку двери, внимательно смотрела на него.
– И что ж, если у вас талант?
  
– Как – что?.. – Он запнулся. – Тогда все было бы совсем по-другому.
– Разумеется, – сказала она. – Совсем по-другому.
– Разумеется…
– Сейчас вы жалкий тренер, а могли бы стать знаменитым игроком! Перед вами открылись бы все дороги. Мир… Слава… Деньги… Женщины… Путешествия… Удовольствия…
Она сказала это так жадно, так понимающе и так по-свойски, что Вальчак вдруг ощутил с ней какую-то связь. Они посмотрели друг другу в глаза.