Одержимые
«Ага, – подумал юноша, – это небось та самая панна Охоловская».
Лица разглядеть он не мог, поскольку его закрывала рука, но Вальчака удивило то, как спала девушка: элегантно одетое, стройное и нежное тело было перекошено и небрежно пристроено в углу, а согнутые в коленях ноги закинуты на противоположную скамью таким образом, что оказались чуть ли не выше головы; попытайся кто-нибудь специально найти самую неудобную позу для сна, он и то не смог бы улечься более эксцентричным и даже бесчеловечным образом. Так и подмывало потрясти девушку за плечо и воскликнуть: «Да как это вы так спите?!»
– Она ведь спит, совершенно не заботясь о себе, – пробормотал он. – Точно вовсе себя не уважает. Как будто ей все равно, голова у нее ниже ног или ноги ниже головы… А ведь вроде такая элегантная…
Поезд катился, монотонно погромыхивая, все вокруг тряслось и подскакивало, в том числе и спящая девушка. Вальчак разглядывал ее с таким любопытством, что совершенно забыл, где находится и куда едет.
В сущности, она не слишком ему нравилась, он предпочитал женщин постарше и попышнее, но было в ней нечто такое, что он глаз не мог оторвать. И вдруг его осенило:
– Да ведь она спит в точности как я!
Действительно, всякий раз, проснувшись ночью, Вальчак обнаруживал себя в подобной позе – он спал точно так же, и товарищи даже не раз смеялись над ним. Ну ладно, он – это понятно, но чтобы столь утонченная барышня спала эдак вот, позабыв о самоуважении…
«Она спит, словно на лавке в полицейском участке, – подумалось Вальчаку. – Интересно, это и есть Охоловская?»
Ее легкое пальто висело на вешалке рядом с дверью. Из кармана торчал белый конверт. Юноша заколебался, но любопытство взяло верх над порядочностью: он вытащил письмо и, поглядывая на спящую девушку, начал читать. Да, это была она. Письмо, адресованное Майе Охоловской, гласило:
Моя дорогая Майечка!
Если ты захочешь пробыть в Варшаве еще пару дней, то пожалуйста, я тут вполне справляюсь, а постояльцев – увы – очень мало. Ужасно, что нам приходится пускать чужих людей в наш милый старый дом. Но ничего не поделаешь! Если бы это, по крайней мере, окупалось! Однако я хотела написать тебе о другом. О твоей помолвке с паном Генриком.
Мое дорогое дитя, ты знаешь, как сильно я желаю тебе счастья. Я предоставляю тебе полную свободу решать, поскольку знаю, что ты все равно меня не послушаешься, но твоя скрытность мучает меня ужасно. Смешно писать об этом в письме, когда мы через пару дней увидимся, но честно признаюсь, что не умею с тобой разговаривать.
Разве может это не печалить мать – невозможность взаимопонимания относительно предметов столь важных и сокровенных? Однако отношения между нами сложились таким образом, что иные вопросы я готова обсудить скорее с совершенно посторонним человеком, нежели с тобой.
Доченька моя дорогая, не сердись на мои слова. Я знаю, что ты меня любишь, и ты знаешь, что я готова за тебя жизнь отдать, но нет у нас с тобой общего языка. Поэтому хочу воспользоваться тем, что мы сейчас далеко друг от друга, и попытаться в письме сказать тебе то, что лежит у меня на сердце. Прими это к сведению, и не будем более этого касаться, хорошо?
В последнее время я боюсь за тебя настолько, что это отравляет мне всякую спокойную минуту.
Я боюсь твоей красоты, твоей молодости, я предпочла бы, чтобы ты была менее самоуверенна… Как бы это сказать? Я ощущаю в тебе ожесточенность, честолюбие, ненасытную жажду счастья. Мне кажется, ты так охоча до жизни, так теснит тебя наше скучное деревенское существование, что ты готова на все, лишь бы получить доступ к богатой столичной жизни.
Ты полагаешь, Генрик даст тебе все это? В самом ли деле ты к нему привязана или просто хочешь с его помощью вырваться отсюда? Быть может, ты уже и сейчас знаешь, что спустя пару лет оставишь его?..
Впрочем, даже если ты ощущаешь к нему симпатию, не объясняется ли это чувство как раз родством ваших натур, этой ненасытной жаждой жизни? Порой мне кажется, что ни он тебя не уважает, ни ты его, – что это просто расчет и союз двух совершенно диких зверей. Боже, что я такое пишу! Ну да ладно. Если я ошибаюсь, если это просто отсутствие понимания со стороны старой женщины, каковой я являюсь, воспитанной в другие времена и на других идеалах, то не держи на меня зла.
Однако пойми, как мучительны для меня подобные предположения. Мир с каждым днем становится для меня все более страшным и загадочным. Вы, молодые, не обладаете чувством собственного достоинства, не уважаете ни себя, ни других – вот что хуже всего.
Деньги, которые ты взяла в Варшаве, можешь потратить полностью, поскольку я неожиданно получила 1300 злотых: Липковские расплатились. Я настолько отвыкла от крупных сумм, что, ей-богу, боюсь держать такие деньги дома! Пока положила в твой шкаф, в левый ящик. Пожалуйста, не экономь, купи себе из гардероба все, что требуется, на это мы всегда найдем средства, всенепременно. Ужасно, что я сама поощряю в тебе тягу к роскоши, но ты мне слишком нравишься! Это худшая из моих слабостей! Надеюсь, ты подшлифовала свою игру за эти несколько дней в Варшаве. Не сердись на меня, детка, подумай о том, что я написала, и сделай вид, будто не получала этого письма. Ты любишь меня?
Вальчак сунул письмо обратно в карман пальто.
Да, это была панна Охоловская, талантливая теннисистка, которую начиная с завтрашнего дня ему предстояло «подтягивать», – его будущая партнерша. Ага, значит, она мечтает удачно выйти замуж – ну разумеется, кто ж не мечтает, все эти барышни желают удачно выйти замуж и жить в свое удовольствие.
«Прямо как я!» – подумал он и рассмеялся.
Поезд замедлил ход. Вальчак вернулся в свой вагон, где советник Шимчик и профессор Сколинский уже снимали с полок чемоданы и надевали пальто. Вагоны качнулись и замерли.
– Выходим! – воскликнул профессор. – Стоянка всего две минуты!
Глава II
– Лошади из Полыки?
Такой вопрос советник Шимчик обратил в пространство, выйдя на крыльцо станции. Носильщик тащил за ним два чемодана и тюк с постельным бельем.
Не получив ответа, советник повторил вопрос громче, но компания юных зевак восприняла его с полнейшим равнодушием.
Спроси Шимчик кого-нибудь из них лично, он моментально получил бы всю необходимую информацию, но поскольку вопрос был обращен в пространство, парни смотрели на советника как на бесплатное представление.
– Вот как голосит! – даже воскликнул младший из них, ковыряя в носу.
Это раздосадовало советника, и он покраснел. Но тут же остыл и успокоился… как вдруг кто-то толкнул его сзади.
– Прошу прощения, – сказал он, оглядываясь. – Поосторожнее, будьте так любезны! Вы задели меня сумкой.
– Что? Я? Вас? Сумкой? Ах, тысяча извинений! – воскликнул профессор, ибо это именно он случайно толкнул Шимчика в спину своей сумкой. – О, кого я вижу! Панна Майя! Господа, позвольте вас представить. Пан… как же это… Шимон…
– Советник казначейства Шимчик, – представился советник и добавил: – Я телеграфировал о своем приезде.
– Тысяча извинений. Шимчик. А это пан Миньчик… Он по части тенниса…
– Прекрасно! – сказала панна Охоловская, по очереди протягивая мужчинам руку. – Мы все поместимся, для вещей есть отдельная бричка.
Подъехал экипаж, они с профессором уселись сзади, а советник с Вальчаком устроились на скамье. Грязная дорога вела сквозь редкий лес; за ним то и дело открывалась плоская равнина, печальная и широкая.
Солнце уже село, от тишины звенело в ушах. Все молчали. Леса́ ни на миг не исчезали из поля зрения, хотя теперь путники катили по лугам; кое-где виднелись низкорослые деревья.
– Что за места! – произнес наконец советник.
– Да, глушь, бедность и тоска, – рассмеялась барышня, и Вальчаку показалось, что смех этот ему знаком. Он внимательно посмотрел на нее. Майя говорила очень тихо, то ли из кокетства, то ли по другим причинам, но это придавало ей некоторую таинственность. Однако… откуда он знает этот смех? Кто из его знакомых так смеется? Внезапно и без всякой видимой причины сердце у него забилось.