Чертов дом в Останкино
– А Плутос – греческий бог? Но у него же есть римское имя? – перевела разговор Агата.
– Нет. В римском пантеоне не было бога богатства.
– А Плутон?
– Нет. Созвучно, но и только. Плутон – бог смерти, бог подземного царства. Греческий Аид – вот это римский Плутон. Ну, и, конечно, вряд ли Нептуново общество будет строить Плутонову обитель. Нептунову – это еще куда ни шло.
– Хорошо, – кивнула Агата Карловна. – Пусть это будет Нептунова обитель.
– Не путайте меня! – вскипел Крылов и за-молчал.
– Скоро мы все и так узнаем, – примирительно сказала Агата. – А пока не приехали, дайте мне подремать.
Она закрыла глаза и откинулась на заднюю стенку. Но Крылов, покосившись на лицо девушки, заметил, что глаза ее под веками двигались – похоже, что шпионка только притворялась, что спит, а сама в этот момент что-то обдумывала.
Они простояли полчаса под дождем у Троицкой заставы, ожидая среди скопившихся телег – караул перекрыл проезд, пропуская в Москву большой обоз. Солдаты с накинутыми на треуголки пелеринами стояли редкой цепью, опираясь на ружья, и не обращали внимания на гневный ропот возчиков. Наконец бричка Крылова оказалась на широкой, грязной дороге. Еще через час пути она въехала в огромную дубовую рощу, за которой скрывалась усадьба. Среди дубов выделялся один – настоящий древний гигант, он стоял у дороги. Ствол в четыре обхвата! Ветви его нависали над проезжими как могучая арка. Проехав под ней, бричка остановилась у мокрых ржавых ворот. Афанасий слез с козел и направился к створкам – они открывались тяжело, со скрипом, – сразу было видно, что этими воротами пользовались редко и не следили за их состоянием.
– Здесь что, никто не живет? – спросила Агата.
– Не знаю, – буркнул Крылов. – Я больше думаю, как не промокнуть.
Они проехали по дороге в глубь запущенного парка к дому и стоявшей слева от него деревянной церкви, темной от дождя. У церкви стоял небольшой экипаж – капли барабанили по его лакированной черной крыше. На широком крыльце, укрывшись под портиком с колоннами, сидел на ступенях мужик с трубкой. При виде выходящих из брички Крылова и Агаты Карловны он даже не потрудился встать, а просто смотрел на них без какого-либо любопытства.
– Хозяева где? – спросил Крылов, взбегая по ступеням, чтобы укрыться от дождя.
– Уехали, – ответил мужик.
– Куда? Где их найти?
– В Кусково езжай. Там они.
– А управляющий хоть есть? С кем бы мне переговорить?
Мужик затянулся трубкой и пожал плечами:
– Он хворый, в село повезли.
– Так что, никого нет?
– Я есть.
– А ты кто?
– Микита.
Тут вмешалась Агата.
– Чей это экипаж? – спросила она, указывая в сторону церкви.
– Знамо чей, Парашкин!
Крылов и Агата недоуменно переглянулись.
– Чей? – переспросил Иван Андреевич.
– Да Парашкин же! – раздраженно ответил мужик. – Жемчуговой!
Наконец Крылов понял, о ком толкует этот Микита. Он повернулся к Агате Карловне:
– Я знаю, кто это. Можем поговорить с ней.
Он снова обратился к мужику:
– А где она сейчас?
Микита пожал плечами:
– А бес ее знает, шалаву! Может, в доме, а может, в беседку пошла. Приехал с ней тут один хлыщ городской. Может, они в беседке. Я почем знаю? Может, они и не хотят, чтобы вы туда шли.
– Это наше дело, – перебил его Крылов. – Показывай, где беседка?
Мужик кивнул в сторону кедровой рощи:
– Тама.
Петербург. 1844 г.
Крылов замолчал, погрузившись в воспоминания. Доктор Галер подошел к окну и выглянул наружу – но темнеть еще даже не начало, и черная карета не заняла своего места напротив квартиры умирающего.
– Говорят, Жемчугова была необыкновенно хороша, – сказал Галер неожиданно мягко. – Вы были знакомы с ней?
– Что? – переспросил Крылов. – А… до того – нет.
– Знаете, Иван Андреевич, – продолжил Галер, не отходя от окна и не оборачиваясь к Крылову, как будто чувствовал неловкость от того, что собирался сказать. – Говорят, что актрисы…
– Ну? – буркнул Крылов.
Галер окончательно смутился.
– Это я так… пустое, – сказал он и прошел к столу.
Крылов долго смотрел на него из-под полуопущенных век, будто обдумывая что-то.
– Плевать, – сказал он. – И так времени мало. Пиши дальше. Жемчугову я нашел в беседке…
Он вдруг снова замолчал. Галер оторвался от бумаги и посмотрел на Крылова.
– Как просто сказать: «Нашел в беседке», – продолжил Иван Андреевич медленно. – В беседке. Это как в пьесе – драматург просто пишет: «Сцена в беседке». Ему больше ничего не надо придумывать – художник нарисует потом декорацию, а актеры прочтут диалог. Я никогда не описывал природу. В прошлом веке это было не принято – что природа! Главное – человек! Существовал только человек, и он был в центре всего. Не важно, какой – герой или мерзавец, шут или король, главным был он – его поза, его облик, его речи и поведение, его привычки и страсти. Мы рисовали портреты, не заботясь о том, что было снаружи, как, впрочем, равно не заботясь о том, что было внутри. И при этом мы были совершенно уверены, что познали новый литературный язык – язык как искусство, язык как архитектуру – вычурную, сверкающую форму, идеал. Нет, конечно, был Ломоносов со своей одой «Утреннее размышление», но его описания – как золотая рама для батального полотна. И тут появился Саша Пушкин – появился поздно, когда уже все эти болванчики и петиметры прошлого столетия сгинули в пожаре войны. И Саша показывает нам, что весь наш идеально отточенный язык – просто тьфу! Скисшее от времени пирожное, которое завалялось за стаканами в буфете. Он вдруг начал писать не как архитектор, а как художник – он ввел в литературу пейзаж. Погоду. Снег, дождь, ветер! И человек вдруг перестал быть центром нашей литературы, доктор. Вы понимаете, что он сделал? Он превратил Человека в муравья, который ползет по снежному полю, сопротивляясь ветру. И этот муравей – в нижнем правом углу картины, причем нарисован так мелко, что без лупы его и не углядишь. А над ним бушуют страшные черные ветры…
Крылов снова замолчал.
– Ты это записал? – спросил Иван Андреевич доктора.
Галер спохватился:
– Нет. Простите, я заслушался.
– И не надо! Это к делу не относится. Пушкин был гений. Мы все не сделали и сотой доли того, что сделал для русской литературы Пушкин. Мы все не имели права даже ходить по одной земле с ним. Я до сих пор удивляюсь, как я с моим ничтожным сатирическим талантом запросто общался с Сашей, и он принимал это совершенно спокойно и даже уважительно относился ко мне. Как! Как я мог запросто разговаривать с Пушкиным, при этом даже считая, что в этом нет ничего удивительного, что это не он мне, а я ему делаю одолжение. Как меня не тошнило от той высоты, на которую Саша поднимал всех просто самим фактом своего существования. Пушкин был солнцем, и он же был убийцей всего, что мы писали в прошлом веке. Он уничтожил и нас, и нашу писанину. И теперь я не могу просто сказать – «я нашел ее в беседке». Я должен, черт тебя побери, добавить про высокие старые клены, про алые и желтые листья, про запах сырой умирающей земли… А я этого не умею. Я, дьявол, баснописец. Так что просто запиши: я нашел ее в беседке. И не одну.
Москва. Останкино. 1794 г.
Агата Карловна схватила Крылова за мокрый рукав пальто.
– Давайте подслушаем, – прошептала она. – Встанем за деревьями, и они нас не увидят. К тому же здесь вроде не так льет.
Иван Андреевич остановился.
– Кого не увидят?
– С ней мужчина. Вы его знаете?
Крылов пожал плечами:
– Он стоит спиной.
– Все равно подождем, – настаивала Агата Карловна шепотом. – Вдруг у них любовное объяснение, а вы собираетесь вламываться как слон.
– Ну, тогда… А если они нас заметят?
Девушка пожала плечами.
Но беседующие их не замечали. Иван Андреевич видел Жемчугову лишь раз, в театре в «Самнитских браках», где она представляла Элиану и была чудесно хороша в изящных средневековых латах. Теперь же Параша сидела на скамейке, полускрытая перилами, но Крылов хорошо видел ее профиль – длинная шея, изящное тонкое лицо и огромные выразительные глаза. Он глубоко вздохнул и прислушался к разговору.