От слова «худо»
Очнулась я в больнице. Стандартная обстановка предстала передо мной – белоснежно белые стены с вкраплением то ли серых, то ли синеватых оттенков, старая рама окна с облупившейся краской и едкий запах лекарств.
Воспаление лёгких, сказали врачи. Если бы я ушла тогда на учёбу, подлатав свой измученный организм горстью лекарств, как делала это часто при простудах, – и было бы поздно. Меня продержали около недели, кололи антибиотики, не забывали ежедневно ругать за то, что запустила. Я лежала в палате на шесть человек, смотрела в потолок и думала: что дальше?
Радужных перспектив у меня не было: мне предстояло вернуться в мою комнатушку, которой я искренне радовалась в начале своего пути, и которую также искренне ненавидела сейчас. Сырость и холод делали мою борьбу за выживание во сто крат сложнее, а плесень добавляла сверху ещё. На ремонт банально не было денег, поэтому оставалось смиренно ждать весны и попытаться не умереть.
Когда меня выписали, у крыльца больницы стояла женщина, на мгновение мне показалось, что она ждала меня. Пожилая, лет шестидесяти, в тёмно-синем пальто и берете. Я не узнала её сразу, но она подошла первой.
– Лена?
– Да, – я остановилась, озадаченная. – Вы... простите, мы знакомы?
– Анна Борисовна, – она протянула руку. – Я соседка твоей хозяйки. Живу этажом ниже.
Я пожала руку машинально, не понимая, зачем она здесь, но комок тревожности поспешил накатить на меня со всей своей стремительностью.
– Я слышала, что тебя увезли на скорой, – продолжила она. – Решила узнать, как ты. Пришла вчера, сказали – выписывают сегодня.
– Спасибо, – я всё ещё не понимала. – Очень мило с вашей стороны, но...
– Ты вернёшься в ту комнату? – перебила она, желая сразу же перейти к делу.
Я замолчала. А что я могла ответить? У меня просто не было других вариантов. Жильё за такую смешную цену найти вряд ли удастся, а зарабатывать больше я ещё не научилась. Конечно вернусь, придётся вернуться.
– Нет, – сказала Анна Борисовна твёрдо, не дождавшись моего ответа. – Не вернёшься. Умрёшь там к весне. Пойдём со мной.
– Куда?
– Ко мне. Я сдаю комнату очень недорого. И условия нормальные – не то что у Прасковьи Никитичны.
– Я не могу, – начала я. – У меня нет денег на переезд, на залог...
– Ничего не надо, – она махнула рукой. – Переедешь, поживёшь месяц, потом решим. Пойдём, пойдём, я покажу.
Я пошла, потому что не было сил спорить. Хоть в больнице меня и подлечили, насколько это было возможно, я была ещё слаба. Всё, чего мне хотелось, это зайти в тёплую комнату, лечь в постель и вздремнуть пару часов. Даже о картинах я сейчас не думала, впервые за долгое время. Да и в голосе моей новой знакомой была такая уверенность, что казалось глупым сопротивляться.
***
Квартира Анны Борисовны находилась в том же доме, как она и сказала – прямо под квартирой моей хозяйки. Она открыла дверь, и я словно шагнула в другой мир.
Пахло книгами, кофе и чем-то ещё – может быть, лавандой, может, просто чистотой. Коридор был узким, но уютным. На стенах висели фотографии в рамках, на полке стояли фигурки из фарфора. Анна Борисовна провела меня в комнату.
Небольшая, метров двенадцать. Окно – настоящее, большое, выходящее во двор, где росли деревья. Кровать с чистым бельём, стол, стул, старый комод. Книжная полка, заставленная томами в потрёпанных переплётах. И – главное – тепло. Настоящее тепло, от батареи под окном.
– Вот здесь, – сказала Анна Борисовна, наблюдая за моей реакцией. – Что скажешь?
– Это... – я не могла подобрать слов. – Это слишком хорошо. Я не смогу заплатить столько, сколько это стоит.
– А я и не прошу много. Три тысячи в месяц. Плюс за свет и воду – пополам, по счётчику.
Три тысячи. Это было даже меньше, чем я платила за ту дыру.
– Почему? – спросила я прямо. – Почему так дешево?
Анна Борисовна прошла к окну, посмотрела на деревья во дворе. В глазах её появилась еле уловимая тоска, как будто своим вопросом я расковыряла то, что давно болело.
– Потому что одной скучно, – сказала она просто. – Муж умер пять лет назад. Дети в другом городе, редко приезжают. Квартира большая, пустая. Хочется, чтобы кто-то был. Молодой голос, шаги, жизнь какая-то.
Она повернулась ко мне, и в глазах её теперь уже была такая глубокая грусть, что мне захотелось обнять её.
– Я не шумная, – предупредила я, чтобы как-то разрядить обстановку. – Я много рисую. Иногда по ночам.
– Рисуешь? – она заметно оживилась. – Художница?
– Учусь на художника.
– Замечательно! – она даже в ладоши хлопнула. – Мой Николай тоже рисовал. Любил очень. У меня остались его альбомы, покажу как-нибудь. Так что – переезжаешь?
Я посмотрела на комнату, на окно с деревьями, на Анну Борисовну с её доброй, усталой улыбкой. Попыталась найти подвох, потому что не могла поверить своему счастью, тому, что мне наконец повезло… Но так и не нашла его: каждая клеточка моего тела уже стремилась в эту комнату, жить в ней счастливую жизнь, наслаждаться творчеством. Даже моё самочувствие как будто бы улучшилось мгновенно, стоило только переступить порог этой уютной квартиры.
– Переезжаю, – сказала я, и впервые за много месяцев почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. – Спасибо.
***
Я переехала на следующий же день. Вернувшись в свою комнату, я так и не дала себе времени для отдыха, в сразу принялась за сборы. Вещей было немного – сумка с одеждой, коробка с красками и кистями, несколько холстов. Анна Борисовна помогла мне нести, хотя я её даже не просила.
– Ерунда, – отмахнулась она. – Я ещё не такое таскала.
Когда я разложила вещи – всё по своим местам, она постучала в дверь и вошла с подносом.
– Чай, – сказала она. – С пирогом. Я сегодня испекла, думаю – новая жилица, надо встретить по-человечески.
Мы сидели за столом, пили чай, и Анна Борисовна рассказывала. О муже, Николае, который работал инженером на заводе, прямо как мой отец, но в душе был художником. О том, как они познакомились – на танцах в клубе, ей было семнадцать, ему – двадцать. О том, как он рисовал её портреты, и она до сих пор хранит их в шкафу. О том, как он умер – тихо, во сне, от сердца.
– Я проснулась, а он лежит рядом, такой спокойный, – говорила она, и голос её дрожал. – Подумала сначала, что спит. Потрогала руку – холодная. Вот так. Пять лет уже прошло, а я всё не привыкну.
Я молчала, не зная, что сказать. Слова казались неуместными. Поэтому я сделала глоток чая, опустив глаза, пока её вопрос не вытащил меня из собственных мыслей.
– А ты почему одна? – спросила вдруг Анна Борисовна. – Девочка молодая, красивая. Неужели нет никого?
– Нет, – ответила я. – Мне некогда. Больше всего в жизни я люблю живопись: каждую свободную минуту посвящаю ей. А днём у меня учёба, потом работа… Времени не остаётся.
Она посмотрела на меня так, словно видела насквозь. Этот пронзительный взгляд всколыхнул во мне что-то, что я давно уже спрятала глубоко в себе. Вдруг мне показалось, что я оправдываюсь за то, что живу не так как другие. Я вновь ощутила себя неправильной и вновь засомневалась в правильности своего выбора. Я не верила в свои собственные слова, сказанные только что… Не при чём здесь время, не при чём…
– Времени всегда нет, когда не хочешь его находить, – сказала она мягко. – Но ты ещё молодая. Поймёшь позже.
В душе я воспротивилась её словам, хоть и промолчала: это был болезненный укол – мне снова показали, что я ошибаюсь, а я снова не поняла в чём. Поняла только сейчас, много лет спустя.
***
Жизнь в квартире Анны Борисовны была совершенно другой, отличной от влачения жалкого существования в комнатушке с плесенью. Здесь было спокойно и тепло, и не только благодаря батарее под окном. Я приходила с работы или с учёбы, и она всегда спрашивала: «Ну как?» Не из вежливости, а по-настоящему интересуясь. Я рассказывала – о занятиях, о преподавателях, о том, что получилось на холсте, а что нет. Она слушала, кивала, иногда давала советы, которые казались странными, но почему-то работали.