От слова «худо»

– Нет, – сказала я, и голос прозвучал чужим, хриплым, словно я не говорила несколько дней. – Спасибо. Не надо.
Медсестра кивнула. Она не осуждала. Наверное, слышала этот ответ не в первый раз.
– Вам нужно подписать документы, – она протянула мне папку. – Когда будете готовы. Можете присесть вот там, – она указала на ряд пластиковых стульев у стены. – Я принесу воды.
Почему собственно мне? Почему эта участь, даже с учётом последних нескольких месяцев, выпала мне? Я не задала этот вопрос в моменте и, лишь на секунду засомневавшись, бросила растерянный взгляд на медсестру, принесшую мне стакан воды. Она, кажется, поняла меня без слов и мягко кивнула, рассеивая мои сомнения. Что ж… Надо, значит надо. Пусть это буду я.
  
Я взяла папку машинально, не глядя. Бумаги внутри шелестели, строчки расплывались перед глазами. Акт о смерти. Такой официальный, сухой, бюрократический. Строка за строкой, графа за графой. Фамилия, имя, отчество. Дата рождения. Дата смерти. Причина: острая сердечно-сосудистая недостаточность на фоне отравления лекарственными препаратами.
Отравления.
Какое чистое, медицинское слово. Будто речь о просроченных консервах или грибах, а не о том, что он сам, добровольно принимал препараты, сравнимые с наркотиками. День за днём, неделя за неделей. А я смотрела. Смотрела и не пыталась ничего исправить. Ничего.
Я добрела до стульев, опустилась на один из них. Пластик был холодным даже через джинсы. Больница экономила на отоплении, или просто здесь всегда было холодно – та особенная больничная прохлада, которая пробирает до костей.
Коридор был почти пуст. Где-то в конце, у окна, стояла пожилая женщина и смотрела на улицу. Плечи её вздрагивали – она плакала, тихо, чтобы не мешать другим. Напротив, на скамейке, сидел мужчина лет тридцати с костылями рядом, лицо его было безучастным, взгляд устремился в одну точку. Ждал кого-то. Или просто убивал время.
Обычный день в больнице. Кто-то умирает, кто-то рождается, кто-то выздоравливает, кто-то получает диагноз. Жизнь продолжается, равнодушная к частным трагедиям.
Я выпила воду, которую принесла медсестра, не чувствуя вкуса. Она была тёплой, как будто даже хлорированной, противной, но я выпила до дна, потому что надо было что-то делать. Надо было хоть как-то заполнить эту пустоту, которая вдруг образовалась внутри.
– Есть кто-то, кому нужно позвонить? – спросила подошедшая вновь медсестра. – Родственники, друзья?
Родственники.
У него была тётка где-то под Петербургом. Он как-то рассказывал о ней вскользь, но меня тогда не слишком интересовали подробности. Да, мне было совсем неинтересно. Всё, от чего трепетало моё сердце и чем были заняты мои мысли – это его лицо, его руки, то, как он сидел в кресле. А его жизнь, его прошлое, его связи – всё это было за кадром. За пределами холста.
Теперь кто-то должен будет ей позвонить. Сказать: ваш племянник умер. Простите за беспокойство.
– Я не знаю, – призналась я. – Я не знаю, кому звонить.
Медсестра посмотрела на меня с едва уловимым удивлением. Наверное, ей было странно: как можно не знать, кому сообщить о смерти близкого человека?
Но я действительно не знала. Потому что я ничего почти о нём не знала. Ничего, кроме того, как выглядит его профиль в контровом свете.
– Хорошо, – сказала она после паузы. – Мы попробуем связаться сами. У него были документы, паспорт. Мы найдём контакты.
Она ушла, а я осталась сидеть на холодном стуле с папкой на коленях, и в голове был только один вопрос, который повторялся снова и снова, как заезженная пластинка:
Как это произошло?
Нет, я знала «как» в медицинском смысле. Передозировка. Прегабалин, смешанный с чем-то ещё, возможно с алкоголем, – медсестра объясняла, но слова не доходили до сознания, рассыпались, не складываясь в картину. Он успел вызвать скорую сам, сказал диспетчеру: «Помогите мне», – а потом предусмотрительно оставил входную дверь открытой на случай, если медики опоздают и всё будет кончено.
Его откачали, если можно так сказать о человеке с длительной зависимостью от всего навсего (казалось бы) аптечного препарата. Промыли желудок, поставили капельницы, боролись за каждый удар сердца. Три дня он был в коме, балансируя на грани. А на четвёртый – сердце не выдержало.
Но как это произошло по-настоящему? Как случилось, что человек, к которому я впервые испытала сильные чувства, который открылся мне полностью, с которым мы совсем недавно гуляли в Коломенском и видели этот просвет… Просвет в счастливое будущее, где я, вдохновлённая им до кончиков пальцев, рисую его снова и снова, а он… А он просто рядом, просто со мной. Как случилось, что теперь он вдруг оказался здесь, в этом холодном коридоре, мёртвым?
Когда я перестала его видеть по-настоящему? Когда перестала замечать, что он исчезает, растворяется, тает, как акварель под струёй воды?
А может быть, я никогда его и не видела. На меня вновь накатили те же мысли, которые я крутила в голове пару дней назад. И если тогда я испытала некоторое облегчение, признавшись самой себе в своих же чувствах к Фёдору, да и вообще ко всему миру, к этой жизни. То сейчас эти мысли буквально душили меня своей беспощадностью.
Это я. Я подтолкнула его ещё ближе к краю пропасти, в тот момент, когда должна была протянуть руку и навсегда вытащить его оттуда. Я бы смогла, я знаю. Просто не хотела или боялась…
Я открыла сумку, достала блокнот. Потрёпанный, со следами краски на обложке, с загнутыми уголками страниц. Мой вечный спутник. Я всегда носила его с собой, на случай, если вдруг увижу что-то, что нужно запечатлеть немедленно.
Последние дни он был исписан это портретами. Только им. Десятки набросков – лицо с разных ракурсов, руки, профиль, глаза. Я рисовала его по памяти, сидя в этом коридоре, и каждый раз думала: может быть, если я нарисую достаточно раз, он очнётся. Может быть, это какое-то магическое действие, ритуал, который вернёт его.
Детская вера в силу искусства. Будто творчество может воскрешать мёртвых. Было бы неплохо, но увы…
До конца не веря в реальность происходящего, я закрыла блокнот, сунула обратно в сумку.
За окном было серое небо, моросил дождь – такой же, как в тот день, когда мы встретились на Курском вокзале. Октябрь. Холод, сырость, люди в тёмных плащах с зонтами. И он у колонны, в лимонной рубашке, которая трепетала на ветру. И его взгляд – устремлённый вдаль, будто он кого-то ждал. Или уже давно перестал ждать.
Медсестра вернулась, присела рядом на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной.
– Вам нужно поехать домой, – сказала она мягко. – Отдохнуть. Вы здесь уже который день сидите.
Неужели? Время настолько перестало для меня существовать, что я не помнила ни когда мне позвонили, ни когда я приехала сюда, ни сколько уже нахожусь здесь. Эти временные отрезки слились в один бесконечный коридор, в один бесконечный страх.
– Документы можно оформить завтра. Или послезавтра. Не спешите.
Какая ужасающая ирония. Я торопилась всю дорогу сюда, мчалась, боялась опоздать. А теперь мне говорят: не спешите. Ну, да… Потому что спешить уже некуда.
– Хорошо, – сказала я и встала.
Ноги не слушались, затекли от долгого сидения. Я пошла к выходу, медленно, будто учась ходить заново. Коридор был бесконечным, двери мелькали по сторонам – белые, одинаковые, с табличками, которые я не читала.
У выхода я обернулась. Медсестра всё ещё стояла там, у своего поста, и смотрела мне вслед. В её взгляде было что-то... сочувствие? Жалость? Или просто профессиональный интерес к очередной сломленной душе?
  
Я кивнула ей – не знаю зачем – и вышла.
На улице было холодно. Дождь усилился, капли били по лицу, по рукам. Я не взяла зонт. Пожалуй, зонт – последняя вещь во всём мире, о которой я могла бы подумать в тот момент. Да и какая разница?
Я шла по мокрым улицам, и город плыл вокруг, расплывался, как акварель. Машины, витрины магазинов, люди под зонтами – всё казалось нереальным, декоративным. Только холод был настоящим, пронизывающим до костей. И пустота внутри, которая с каждым шагом становилась всё больше.