Милорд (СИ)

К ночи Виктор начал звереть. Цепь не поддавалась — труба была слишком крепкой, Мартин словно ни о чем не беспокоился и целый день смотрел в огонь, повернув к проему спинку кресла.
— Почему ты так спокойно сидишь?! — не выдержал он, сидя на полу после очередной унизительной битвы с цепью. Запястье было исцарапано и кровоточило, пальцы онемели от частых рывков.
«А что я должен сделать? Это не ты ли у нас талантливый манипулятор и знаток человеческих душ? Вот иди в коридор, сделай грустные глаза и расскажи ей про человека в темноте».
— Я пытался, — нехотя признался Виктор.
Мартин только пожал плечами — он догадывался, что когда проем вчера затянуло туманом, Виктор именно этим и занимался.
Несколько минут они сидели молча. Мартин чувствовал ползущее в проем отчаяние и нарастающее бешенство, но не вмешивался, понимая неизбежность срыва. Он предпочитал беречь силы.
— Тебе на нее наплевать, да? — предпринял еще одну попытку Виктор. — Где-то растерял всю доброту и теперь будешь сидеть здесь, пока мою сестру там убивают?
«Не надо этого, — попросил Мартин. — Ты знаешь, что мне не плевать. Ты слышал, я сделал все, что мог, чтобы она тебя отпустила. Но Лера — умная девушка. Она не наделает глупостей и сможет защитить и себя, и мать с сестрой. А вот ты… не внушаешь мне доверия».
— Ты думаешь, я не смогу ее защитить? — от удивления Виктор даже забыл оскорбиться.
«Нет, я знаю, что ты чувствуешь, глядя на Нику. И она знает. Я не уверен, что тебя можно спускать с цепи».
Виктор только поморщился. Мартин был прав — крыса в глубине сознания действительно скребла коготками, щерила иглы-усы и предостерегающе скрипела желтыми зубами. Он пытался убедить себя, что ничего такого не испытывает, и что если она отдаст ему ключ — они просто соберут вещи и поедут в аэропорт. Потому что только поверив в это сам, он мог убедить в этом Нику.
Но он не верил. Знал, что каждый взгляд на нее давит на виски и отзывается болезненным, тянуще-шершавым чувством в горле.
Что на самом деле ему ничего не хочется так сильно, как придушить и закопать Нику под высаженным в ее честь безвременником. Что ему хотелось этого с той секунды, как за ней закрылась дверь, и с каждым часом это желание только нарастало, грозя в конце концов прорваться наружу.
А еще он знал, что даже если бы она вышла из спальни через час и отдала ключ — он все равно убил бы ее. Потому что Мартин и сама Ника могли сколько угодно не верить в его припадки, но он действительно не всегда мог сопротивляться тому, что родилось в момент убийства Мари.
Как и предупреждал Мартин. Все эти годы он представлял, как что-то злое и страшное рождается в его душе, и он топит это, топит в ледяной воде, как слепого щенка, еще не успевшего вырасти в бешеного пса. И все эти годы чувствовал приторный, тошнотворный привкус самообмана — он уже вырастил чудовище, и мог только ненадолго его придушить.
Но оказалось, что все его отчаянно-больное, светящееся бутафорским золотом нарциссизма сознание было недостаточной причиной для того, чтобы страдать по-настоящему. Зато угроза Лере, даже призрачный шанс, что кто-то заберет и ее, смел все преграды.
Припадок в театре прошел удивительно легко — ничего общего с пожирающим изнутри раскаленным безумием, которое сейчас рвалось наружу. Тогда хотелось убить. Уничтожить, изуродовать, превратить женщину, посмевшую перевоплотиться в его демона, в нечто безобразное и безымянное.
Но сейчас, с того мгновения, как Ника отказалась отдать, ему хотелось причинить боль. Больше, чем человек в состоянии вынести, больше, чем другой в состоянии причинить.
Пока он контролировал это желание. Но не знал, «пока» оно не поглотило сознание целиком, или «пока» он сидит на цепи.
Зато, кажется, Мартин знал точно.
— И что же ты предлагаешь делать, а? — зло спросил он, дернув цепь. — Ждать, пока ее убьют? Мартин? Мартин?!
 
Это произошло впервые. Первый раз в жизни Виктор в критический момент не смог докричаться до Мартина потому что тот уснул. Не потерял сознание, не ушел и не был заперт — он просто уснул в кресле, уронив руку с подлокотника.
…
Виктор спал, и Мартину не хотелось его будить. Не хотелось звать Нику, пытаться убедить ее отдать ключ — он действительно не знал, как поступить. Лучшим выходом было бы попросить Нику оставить ключ там, куда он сможет дотянуться, и сказать ей бежать. Он был уверен, что Виктор не будет долго думать, выбирая между местью и спасением сестры. В конце концов когда-то он не смог спасти Ришу, променяв ее на месть. И до сих пор не мог смириться с потерей.
Но он знал, что Ника не сбежит, а если и удастся ее убедить — скоро вернется.
Мартин не мог понять, чего же больше в ее любви — изуродованного, больного, заставляющего на грани с одержимостью цепляться за него, или другого — настоящего, светлого и такого большого, что то, уродливое просто не имеет значения?
Но как бы ему ни хотелось, он не мог поверить, что дело в настоящем чувстве. У него не было повода сомневаться в том, что Риша любила Вика — Мартин наблюдал эту любовь столько лет, смотрел на это чувство с его рождения и до сих пор наблюдал мучительную агонию, которая длилась, но никак не хотела оборваться.
И все же Риша сбежала. Сбежала, хотя Вик умолял ее остаться. Сбежала, хотя не могла не чувствовать, как бьется в судорогах его душа, непривычная к красным вспышкам.
Тогда Мартин был моложе и мягче. Он отпустил ее легко, не осуждая и даже внутренне не противясь ее уходу. Разве мог он что-то изменить, разве имел право принуждать девушку, которую любил как младшую сестру?
Он помнил, как смотрел ей вслед и думал, что Виктора теперь ничто не спасет. Что он проснется другим человеком. И что в жизни Риши насилия было слишком много — в семье, на улицах, даже в театре, куда она пыталась сбежать. Разве мог он тогда изуродовать насилием еще и ее любовь, заставив остаться?
Но теперь все было наоборот. Все, что Мартин тогда посчитал жестокостью, родилось снова. В новую любовь, так непохожую на прежнюю. Теперь Ника не покинет его никогда, как бы жесток Виктор ни был.
И Мартин точно знал, что стоит Нике отдать ключ — случится новый припадок, накатит новая волна безумной черноты. Сможет он спасти ее?
Он закрыл глаза. Там, в глубине сознания щерились красноглазые воспоминания о потаенных желаниях Виктора. Каждое отпечаталось будто на негативе, и Мартин видел ясно их все.
Самые мутные, блеклые, будто вымытые акварели, были связанны с Милордом. Контролируемая, спланированная жестокость, выплетенная манипуляция. Те, что были темнее и ярче дышали ненавистью и к Мартину. Виктор думал, стоит ли прикидываться, если можно подставить настоящего человека. Эти мысли были притушены горечью стыда.
Но самые яркие были незамутненным звериным безумием. Эта жестокость была безыскусна и вульгарна, в ней не было ни следа изысканного садизма, который предпочитал Виктор. Мартин читал эти образы и его тошнило — там не было ничего, кроме пыток, насилия и медленной, мучительной смерти.
Но страшнее всего были не картины, которые видел Мартин, а чувство, которое испытывал Виктор, когда они прорывались в его сознание. Это был горький, обреченный ужас и животная тоска, от которой ломило зубы и сводило горло подступающим воем.
 
— Что же ты будешь делать? — шепнула Мари. Проницательная Мари, появляющаяся ниоткуда в самый неподходящий момент.
— Не знаю, — признался Мартин. — Я… не знаю.
— Все ты знаешь, — грустно сказала она. — Пока он ее не убьет — не успокоится. И когда убьет… успокоится не сразу. Он ни за что не простит такого унижения, а девочка ни за что не станет думать головой. А еще ты знаешь, что ему нужно вернуться домой, потому что Лера ни в чем не виновата, и ему действительно надо решать свои проблемы.