Милорд (СИ)

— Был сильный пожар, пришлось все строить заново. Папа допился. И если бы тот гаденыш, что здесь жил, оставил хоть царапинку на столе или провонял бы мой дом сигаретами и носками — пришлось бы отрезать ему оставшиеся пальцы и заставить их жрать. Я обещал, Мартин. Ты учил меня всегда держать слово.
«Оставшиеся?!»
— Понятия не имею, где он потерял прошлые два. Может провонял носками и сигаретами еще чей-нибудь дом, — серьезно ответил Виктор, кладя ладони на столешницу.
«Где отец, Вик?» — вкрадчиво спросил Мартин, сжимая похолодевшими пальцами косяк.
Вместо ответа Виктор скользнул руками по столу, будто погладив. Нащупал что-то под столешницей, немного повозился с креплениями и положил на стол широкий, потертый кожаный ремень.
Мартин не отрываясь смотрел на пряжку. Потемневшая от времени, с кривым язычком и приметной зазубриной сбоку. Он помнил, как она появилась — от удара об стол. Тогда отец в первый и единственный раз выпорол его.
Потом Виктор заметил эту зазубрину спустя девять лет, когда впервые бросил отцу вызов. Тогда он замахивался этим же ремнем, и даже один раз попал пряжкой по лицу. Но победа осталась за Виком, и на следующий день отец в отместку зарезал собаку.
Сейчас ремень лежал перед ним на столе, старый, с пятью разношенными отверстиями, показывающими, как постепенно полнел мужчина, который его носил.
«Вик…» — прошептал Мартин, чувствуя, как на лице Виктора медленно расползается блаженная улыбка, растягивающая губы словно судорогой.
— Бедный Йорик! Я знал его, Мартин, — печально сообщил Виктор, отворачиваясь и открывая один из шкафчиков. — Как ты думаешь, Александр представлял в земле столь же жалкое зрелище? — он достал коробку из темного дерева, запертую на замок. Снял самый маленький ключ со связки, повернул его в замке и открыл крышку.
Рядом с ремнем на стол с глухим стуком поставил бутылку скотча, стакан и что-то круглое, завернутое в черную бархатную тряпку.
«Совсем больной», — печально констатировал Мартин, глядя, как Виктор достает из тряпки бутафорский череп, расписанный ромашками.
— Тебе не нравится? Ты что, ждал папину башку? — расстроенно спросил он, наливая скотч. — Из одного стакана выпьем за возвращение, не против? Могу налить второй… или ты себе наколдуешь?
«Я не могу „наколдовать“ себе стакан. Вик, где…»
— Стой-стой-стой! Не торопись, мне нравится эта часть спектакля…
«Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз, — процитировал Мартин, продолжая разглядывать пустые глазницы. — Неудачная аллегория».
— Вечно ты все испортишь! — он раздраженно поставил опустевший стакан на стол. — Нет, у этого Йорика никогда ничего не шевелилось — мне его из местного театра сперли. Того самого.
«А цветочки кто нарисовал?» — через силу улыбнулся Мартин.
— Девочка одна, тоже из театра. Я просил, чтобы они как бы ненастоящие были, настоящие меня бесят. Скажи ведь — красиво?
«Очень. Умница, мальчик, на холодильник нельзя повесить, поэтому поставь на полочку, и я буду тобой гордиться, — ядовито выплюнул он. — Вик, хватит. Скажи мне, что произошло?»
— У нас был… тяжелый разговор с отцом, — признался он.
«Прекрасно».
Виктор закрыл глаза и Мартин почувствовал, как слегка помутненное алкоголем сознание захлестывает яркое, живое воспоминание.
Ничего подобного он еще не испытывал. Ему казалось, что все, что он видит, нарисовано художником в жесточайшем трипе. Впрочем, так оно и было — Виктор тогда явно принял больше двух таблеток мефедрона.
Цвета, формы, запахи — все было неестественным, не настоящим. Почти все окружающее пространство было залито мраком, и только кровь, на столе, полу, стенах и даже потолке казалось, светилась в темноте.
 
Мартину казалось, что у него есть всего три точки опоры, три якоря, потеряв которые он растворится в этом спертом теплом воздухе. Две точки — его ладони, мертвой хваткой сжавшие ремень. Он врезался в кожу жесткими, задубевшими краями, но Мартин продолжал тянуть его на себя. Третья точка располагалась где-то в левой ступне, которой он наступал на горло лежащему на полу человеку. На Мартине был один ботинок — правый, второй он снял, чтобы чувствовать, как жизнь утекает из изрезанного тела в такт сжатию петли ремня. Он смотрел отцу в глаза и что-то шипел, но Мартин не мог понять, что за слова произносит — они не имели никакого смысла, и может были и вовсе не словами, а вибрирующей, чистой ненавистью, вытекающей из горла.
И когда он заметил дымную паволоку, затягивающую глаза умирающего, он ослабил натяжение петли. Досчитал про себя до тридцати, и Мартин был уверен, что сверься он по часам — прошло бы ровно тридцать секунд, и ни секундой больше.
А потом снова затянул петлю.
— … какой все же славный котенок! — хохотала за его спиной Мари. — Зачем убил меня, глупый мальчишка, я бы тебя любила!
— Закрой пасть! — просипел он.
Мартин стоял в проеме, намертво сжав косяки, словно распятый на этом пограничье, и чувствовал, как тошнота ползет по груди и наполняет ледяной кашей горло.
Виктор, улыбаясь, вертел в руках разрисованный череп. А потом встал, открыл шкафчик под раковиной и достал еще одну такую же коробку. Открыл ее тем же ключом.
— Видишь, Мартин, я тебя не обманул. Вот бедный Йорик. А это — это мой отец. Обойдемся без фиалок.
Мартин молча смотрел на белоснежный вываренный череп, который Виктор сжимал в руках.
  
Действие 10
 
С края сцены
 
 
 
 
Страшно то,
 
что «он» — это я
 
и то, что «она» —
 
моя.
 
 
 
(Маяковский «Про это»)
 
Мартин проснулся ночью. Ему послышалось, что кто-то позвал из темноты, и первые несколько секунд он напряженно прислушивался к тишине, пытаясь поймать ускользающее эхо.
Но вокруг было тихо. Слишком тихо для деревенского дома — пустого, мертвого, не знавшего людей.
Комната Виктора почти в точности повторяла городскую, только на черном шкафу масляной краской была нарисована белоснежная чайка. Совсем не такая как та, что нарисовал когда-то в детстве Мартин — эта птица летела в черноту и в ее перьях путался ветер.
Мартин представил себе, как Ника рисует ее — механически, отстраненно, выверяя движения — и ему стало противно. Виктор со всем их прошлым обходился именно так — заставлял играть в него посторонних людей, обесценивая каждый жест, каждую эмоцию и каждый символ. Он убивал людей, убивал воспоминания и никак не мог насытиться смертью.
Сама Ника спала рядом. Лежала лицом вниз и, казалось, не дышала. Мартин видел острые лопатки и ощерившиеся очертания позвоночника под полупрозрачной тканью ночной рубашки. Он несколько секунд задумчиво разглядывал разметавшиеся по подушке волосы, потонувшие в серых тенях контуры профиля и складки белеющей в полутьме ткани, а потом накинул на нее одеяло и встал. Бесшумно оделся, бросая быстрые взгляды в темную глубину зеркала.
Он собирался сделать нечто отвратительное и низкое в своем понимании, нечто большее, чем бесцеремонно разглядывать полузнакомую спящую девушку. Но выхода он не видел — ее путанные, полубезумные объяснения о своих попытках умереть, к тому же искаженные многолетней ложью Виктора, не давали ему понять, как добиться от нее того, что ему требовалось.
 
Он подхватил сумку с которой приехал Виктор и тихо вышел на кухню. Зажег свет и поморщился — свежая стерильность раздражала.