Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)

— Ну, дежурная бригада точно стоит на посту, — начинает размышлять Витя. — Пока заявка поступит, пока найдут, на какой линии неполадки. Полагаю, от тридцати до сорока минут у нас будет. Должно хватить с лихвой.
— Только давайте наперед действовать, — встреваю я. — Нужно подумать, что с замком делать будем. Наверняка спиливать придется.
— Вер, мы не сможем подобраться ко входу, пока камеры не обесточены, — напоминает Даша. — Придется импровизировать.
  
— Ну уж нет, экспромта мне в жизни хватает. Смотрите, сбоку есть деревянная лестница, может, я заберусь под крышу да прилеплю на линзу камеры жвачку или что-то подобное? Должна дотянуться.
— С ума сошла? — реагирует Август первым. — Я тебя туда не пущу. Этой крыше сколько лет? Доски прогнили сто процентов. Еще провалишься внутрь.
— Как раз поэтому я свою кандидатуру и предлагаю, — пожимаю плечами. — Я легкая.
— Предлагай свою кандидатуру в местах, которые уже прощупала, — ерничает Голицын, намекая на приложение, в котором я подрабатываю. — А на крышу лезть не вздумай.
— Ой, слушай, а ты не слишком ли осведомлен о деятельности моего приложения? Там что ли нашел себе американскую подружку? Тоже мне, эксперт многопрофильный.
— Следи за языком, — обиженно советует мне Август.
— А ты за крышей своей следи, чтобы не протекла, как у… — Я еще не договорила фразу, но уже понимаю, как сильно перегибаю палку. — Папаши…
Кроме короткого шумного выдоха, с уст Августа больше не срывается ни звука. Наглость, которую я себе позволила, доводит его до предела, до так называемой точки «кипения». Я знаю, что в этой крайней степени ярости он всегда старается «замедлиться». Берет некий тайм-аут, чтобы перевести дух и не натворить глупостей — вот как сейчас: его будто на паузу поставили.
Этой передышкой я и решаю воспользоваться: крадусь бочком в обход «Девятого», с трудом прислоняю лестницу к стене, несколько раз пружиню, чтобы проверить устойчивость, и карабкаюсь вверх. Нелогичность моего взявшегося из ниоткуда геройского плана дает о себе знать на полпути: жвачка и так была слабоватой идеей. На троечку. Но что хуже всего — у меня нет ее с собой. Крадусь вдоль кромки пологой крыши и гляжу на ребят, которые замерли в сосредоточении и не сводят с меня встречных взглядов. На Дашке я вижу клетчатую рубашку, подвязанную к поясу — похожая надета сейчас и на мне. Точно! Попробую обмотать ее вокруг камеры. Манипуляции выходят долгими и неуверенными, но через пару минут я справляюсь и начинаю осторожный спуск. Не хватало навернуться с лестницы сейчас, когда мы так близки к кульминации.
Август уже стоит внизу, видимо, пробрался моим же путем. Возвышается неподвижно, как статуя, и придерживает основание лестницы, чтобы меня не шатало. Я готовлюсь к тому, что он выльет на меня поток едкой брани, на формирование которого у него был запас времени, но, к моему удивлению, он молчит. Просто дожидается, пока я коснусь земли, а затем идет в направлении бойлерной.
Витя с Дашей уже там — вижу их сквозь решетку, — перелезли через ограждение и теперь изучают замки. Август подсаживает меня на ворота, наблюдает за тем, как я переправляюсь через прутья, ждет, пока мои ноги опустятся на асфальт, и только потом перебирается сам.
Подходим к котельной, где нас поджидает сюрприз: дверь оказывается незапертой. Ее подпирает лишь обломок кирпича, чтобы не болталась от ветра. Мы с ребятами озадаченно переглядываемся.
— Ну, если ее снаружи камнем придавили, стало быть, внутри никого нет, — заключает Бабочкина.
Все невольно озираются. На долю секунды я пугаюсь: уж не появился ли на территории сторож? Однако все тихо, вокруг ни души. Витя отпирает тяжелую створку и светит внутрь фонариком: нам предстоит крутой спуск по узкой бетонной колее со ступенями. Изнутри тянет сыростью и безысходностью.
— Ужасно тупо получится, если мы спустимся туда вчетвером, а кто-нибудь запрет нас снаружи, — вдруг передергивает меня.
Перед глазами бегут все самые идиотские сюжетные повороты из фильмов ужасов.
— Да уж, не будем так рисковать, — соглашается Витя, делает кокетливый полупоклон, выставляя руку и указывая на подвал. — Пройдемте, сударь, — зовет он Августа внутрь.
— Нелогично как-то двоих девчонок оставлять на стреме. Что мы сделаем, если вдруг облава братков случится? — возмущается Дашка.
Я улыбаюсь, в первый раз вижу, чтобы она струхнула. Или что еще может означать выражение ее лица? Не поймешь: то ли испуг, то ли кокетство.
— Думаешь, логичнее внутрь нас отправить? — усмехаюсь я.
— Чешите-ка вниз с мистером хмурым Ноябрем, — прищуривается Бабочкина. — А мы с Витей тут покараулим.
— Спасибо, я и без провожатых справлюсь, — отрезает Август.
— Вот еще, не нужны нам тут свидетели, забирай паркурщицу с собой, — пихает меня в бок Дашка, а после хватает Витю за пояс и подтаскивает к себе. Новоиспеченная парочка сливается в поцелуе. Ну и ну, надо же, как адреналин подогревает пыл людей.
Делать нечего. Мы с Августом поджимаем губы, забираем из рук Холодильника, который мысленно уже выходит в астрал от счастья, фонарик и понуро ползем вниз.
— Подожди здесь, прямо возле двери, — настаивает Август. — Я быстренько проверю все и вернусь.
— Ага, благодарю. Не хватало еще причмокивания их подслушивать, — отрезаю я. Не хочу отпускать его одного. Одна голова хорошо, а две лучше.
Держим путь в бездонную пасть подвала, я след в след ступаю по пятам Августа. Лестница крутая и довольно скользкая, а местами она вообще поросла мохнатыми островками. Чем ниже мы спускаемся, тем сильнее ощущается запах могильной сырости. Фонарь выхватывает из темноты лишь ржавые грани ступеней да плесневелые бетонные стены. Бездонная чернота впереди представляется входом в царство вечного мрака.
— Бесстыжева, у меня не было шанса поблагодарить тебя за поступок в аэропорту. — Для благодарности голос Августа звучит чрезмерно сухо. Он даже не оборачивается ко мне. — Взять на себя отца было очень смело, ты подарила мне и моей семье жизнь.
Не знаю, как реагировать на признательность, которая скорее напоминает укор, так что просто молча шагаю дальше.
— Спасибо, что помогаешь и сейчас, — продолжает Голицын монолог, от которого веет чем-то неладным. — Ответь мне лишь на один вопрос. Он мучает меня долгие годы.
— Ну что еще, Август? — Я так глубоко закатываю глаза, что мне даже чудится, будто я вижу сквозь затылок.
— В какой момент у тебя появился другой?
Я перестаю дышать. Сердце камнем обрушивается вниз, и уже где-то в животе начинает биться с новой силой. О чем он вообще? Моргаю и прокручиваю не имеющий смысла вопрос Голицына в голове еще раз. Август держится чуть впереди, не оборачивается, но и не спускается дальше. Время на этом отрезке, ведущем в преисподнюю, замерло специально для нас.
— Август, у меня не было никого, кроме тебя, ты и сам это прекрасно знаешь. Шевели булками, пока мы тут не задохнулись, — сухо отвечаю я и чуть подталкиваю его кончиками пальцев в спину, но он стоит не шелохнувшись.
— Не лги мне хотя бы сейчас.
— О чем ты говоришь, Голицын?! Я осталась в аэропорту, чтобы не дать твоему отцу помешать ходу операции. Седов с Аллой тщательно спланировали эвакуацию, все предусмотрели, но на финальном этапе кто-то подвел нас. Дениса должны были отвлечь на паспортном контроле, а мы тем временем прыгнуть в самолет. Когда задержания не случилось, я сожгла его паспорт, чтобы выиграть вам немного времени. Откуда во всей этой цепочке событий взяться другому мужчине? Только если ты учитываешь оперов и конвоиров, которые сутками глаз с меня не спускали.
  
Август разворачивается и чуть прижимает меня к стене, хочет видеть глаза. Его ладонь, объемная и теплая, ложится на плечо, и по моему телу пробегают щекочущие мурашки.
— Ну что ты вылупился? Неужели мама ничего из этого тебе не разъясняла?
— Мама уверяла, что ты выбрала себе другого спутника жизни и пожелала остаться в Москве. На это ты имела полное право, я прекрасно осознавал, что ты не обязана менять свою жизнь ради меня. Со временем я бы понял это и принял. Но забрать у меня возможность сказать «прощай» — это бесчеловечно. Ты понимаешь, что моя жизнь оборвалась в тот момент, когда я увидел тебя в объятиях чужого человека?