Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)
Бабочкина пытается проверить его пульс, прыткие пальцы скользят под ткань худи и тянутся к шее, она тут же присвистывает:
— Материальчик-то! Да и вообще, шмот, по ходу, забугорный. Кроссы какие, а?! Не, ну ты глянь! Я бы душу за эти "найки" продала. Голубчик явно свернул не туда, раз оказался в нашем поселке.
Я не слышу ее, все внимание приковано к крепким рукам: ладони широкие, на тыльной стороне крупные, резко очерченные вены. Из ниоткуда в памяти всплывает картинка, как эти кисти сжимают клюшку. Воздух становится гуще, в зобу спирает дыхание.
— Давай-ка в органы звонить, что ли? Бедолага еле дышит, — продолжает Дашка и сразу достает телефон. — Хах, или в бюро находок, — усмехается она. — Скажем: нашли заплутавшего принца. Ветровка с мембраной, кроссы из лимитированной коллекции, челка с укладкой — явно не наш пацан. Походу, блогер-путешественник, заблудившийся в поисках «настоящей России».
Слово «органы» срабатывает как щелчок предохранителя. Вызов оперативных служб повлечет за собой конкретную процедуру: протокол, проверка документов, занесение в базу данных. На интуитивном уровне чувствую, что сейчас нельзя этого допускать. Мои пальцы касаются капюшона незнакомца — ткань мокрая, — я стягиваю головной убор назад.
Скулы. Брови. Губы — верхняя с едва заметным шрамом посередине, нижняя — пухлая и аппетитная. Я целовала их тысячу раз. Я даже знаю, в каких точках на этих чуть осунувшихся щеках проступят ямочки, если парень сейчас улыбнется.
Мыслительный процесс дает сбой, а разум пытается сопоставить два факта и не справляется. Первый: Август здесь, прямо передо мной. Второй: этого не может быть. Между нами должен простираться океан и тысячи километров. Визуальная информация, которую считывает мой мозг, не укладывается в возможную картину вселенной. Я не могу пошевелиться и уж тем более отвести взгляд. Вся реальность теперь — это его лицо. Звуки шагов за спиной — люди толпой идут с электрички, — кто-то посмеивается, мол, «вот загуляли, как теперь поделите ухажера», шум машин на дороге, голос Дашки, холод земли под ногами — все это перестает существовать.
Выхожу из оцепенения, беру под контроль одну конкретную задачу: диабет. Низкий сахар. Лекарства должны быть у него при себе! Мои руки, действуя на автомате, принимаются выворачивать карманы брюк наизнанку, шарить по внешним отсекам ветровки. Затем я вскрываю основную застежку в поисках внутреннего отделения. Молния движется бесшумно — дорогая фурнитура, а на изнанке — гладкая, шелковистая подкладка.
Чувствую его тепло и биение сердца — ритм, без которого я разучилась засыпать и пять лет подряд не знала покоя. Моя ладонь ложится на грудь Августа и задерживается там на мгновение. Из складок материала поднимается шлейф давно позабытого аромата — его несменный парфюм. Запах, который заключал в себе вечное лето: знойные ночи, свежесть ветра и едва уловимые хвойные нотки.
— Воу-воу, Вер, — слышу удивление в голосе Даши. — Наше положение, конечно, бедственное, но мы же не будем обчищать мажора? Парень и так натерпелся.
Игнорирую полушутливый выпад Бабочкиной, а мои пальцы тем временем нащупывают во внутреннем кармане ветровки долгожданный клад: жесткий пластиковый футляр. А еще связку со слишком знакомыми изгибами. Сердце ухает вниз: это ключи от дачи! Закрывала ворота тысячу раз, пока Август парковал свой ненаглядный «Кантримэн».
Делаю несколько глубоких вдохов, насыщаю мозг кислородом — нужно прочистить голову. Извлекаю глюкометр, а за ним шприц-ручку с инсулином и блистер с какими-то импортными препаратами. Чуть медлю, прежде чем вскрыть упаковку: надо как-то обеспечить стерильность.
— О, внезапно. — Тон Дашки заметно меняется. Она видит медикаменты в моих руках, начинает спешно соображать. — Вер, что происходит?
— Даш… это… Это Август, — с трудом выдавливаю я дорогое сердцу имя. Многие годы язык просто не поворачивался произнести это безобидное слово. — Судя по всему, у него упал сахар. Нужна инъекция.
— Эм… Это Август? — Голос Даши лишается последних красок. Она осторожничает, боится пробудить демонов тоски и апатии, захвативших мою душу в заложники. В моих потускневших глазах она видит отражение непроходимого болота, на дно которого я добровольно опустилась пять лет назад. Тем не менее все это время она была рядом, возглавляя спасательную операцию имени меня. — Ты уж прости, — кривит она лицо, — но он больше смахивает на конец ноября…
Много лет Бабочкина наблюдала не просто клиническую депрессию, а трансформацию, в которой от человека из плоти и крови остается лишь бесформенная оболочка. Я не различала, где день, а где ночь, не реагировала на смену сезонов и даже не откликалась на собственное имя. Но Даша, как упрямый садовник, поливала засохшую почву, удобряла ее терпением и добрыми словами, заставляла совершать незначительные подвиги каждый день: умыться, съесть фрукт, выглянуть в окошко. Она была рядом, не опускала рук и просто ждала, зная, что первые росточки обязательно проклюнутся. Имя Август для нее — это не просто печальная романтическая история из моего прошлого, а катализатор катастрофы, последствия которой растянулись на целую пятилетку.
Спустя время Седов отправился трудиться за рубеж — его бывшие сослуживцы предоставили возможности, от которых не принято отказываться, — мы простились наспех. На смену себе он привел человека, который перенял все обязательства, включая и заботы о моей судьбе. Новый куратор всесторонне изучил ситуацию и в итоге согласовал с Седовым возможность для меня вернуться в родной поселок. Риски сочли минимальными: дом Голицыных уже много лет как простаивал без визита хозяина, сам Денис был командирован в страны третьего мира, а я, как была мелкой никому не нужной песчинкой в этой истории, так и осталась. С отъездом полковника из моей жизни исчезла последняя точка соприкосновения с миром, где с новыми документами и неизвестным мне именем теперь обитал Август.
Физическое напоминание в виде инсулинового шприца, зажатого в моей ладони, помогает отодвинуть прошлое с его мучительными деталями на второй план. Я снова изучаю бледное лицо Августа, его сомкнутые ресницы и синеватый оттенок губ. Нужно действовать. Сейчас.
От шумной толпы, вывалившейся с электрички, отделяется фигура, свистит и направляется к нам. Мы с Дашей вздрагиваем: широко улыбаясь и размахивая над головой пластиковым пакетом, сквозь толщу людей к нам продирается коренастый парень.
— Бабочкина! Ну и где пропадаешь? — Голос, наполненный юношеским задором, приветствует Дашу. — Трубку не берешь, я уж думал, тебя похитили!
— Витька «Холодильник», — шепотом, чуть склонившись к моему уху, поясняет Даша. — Парень, который «снабдил» нас кухонной техникой.
— Вить, ты несказанно вовремя! Но как ты тут оказался? — говорит она уже громче, обращаясь непосредственно к нему.
Я подмечаю, что Даша сражена наповал появлением «принца». Ее глаза горят, а щеки рдеют, наблюдать подобные метаморфозы мне приходится не часто.
— Так это, я же яйца к тебе подкатил. — Витя самодовольно выпячивает грудь, а затем вынимает из пакета прозрачную пластиковую кассету с рядами круглых ячеек. — А вот подставка, чтобы все культурно было.
Брови Дашки ползут вверх, и она прыскает со смеху. А я диву даюсь: ну надо же, каков шутник! Все таки ищет путь к ее холодному сердцу.
Витька тем временем опускается к земле, осматривает Августа и сразу переходит к делу:
— Ну что, вызываем такси и грузим нашего героя? Где вы так загуляли? И почему меня не позвали?
***Машина, напоминающая ни что иное, как консервную банку с колесами, вписывается в поворот к моему двору. Витька настолько обходительно выгружает Августа, — придерживает его голову, чтобы избежать лишних травм, дает на себя опереться, — что мое сердце просто тает. Дашкин ухажер подкупает меня еще и тем, что не сетует о неудачном положении вещей: не задает лишних вопросов, а просто делает то, что сейчас от него требуется. Настоящий товарищ! Бабочкина тоже выступает на правах феи-крестной: открывает двери, сначала в машине, потом в подъезде, следит за процессом с дотошностью регулировщика.