Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)

— А они прямо сейчас с нами! Шепчутся в моей голове! — Голос падает до таинственного шепота, я сужаю глаза в щелочки и чуть наклоняюсь, будто делюсь страшной тайной. — Советуют прокусить тебе шею и высосать кровь!
Напрягаю кисти, превращаю их в две когтистые лапы и в шутку атакую Демьяна. Тот даже не смеется, вот болван. Только оборачивается по сторонам, проверяя, не смотрят ли на нас косо. Август бы сразу выкупил прикол и погнался бы за мной. А больше всего мне нравится в Голицыне, что ему абсолютно плевать, осуждают ли нас со стороны: он всегда не прочь подурачиться.
  
Время тянется как резина, а в голове сгустился кисель. Одногруппники трансформируются в размытые, хаотичные пятна, ну хоть Демьян трезвый. И как всегда назойливый: подносит мне очередной стакан — в нем что-то красное и вязкое: то ли морс, то ли гранатовый сок. Я цежу эту жижу, чтобы занять руки и чтобы он отстал.
Скука перерастает в физическую тяжесть. Сначала слабеют колени. Потом в висках начинает тихо стучать, а зал медленно вращается по часовой стрелке. Я вспоминаю, что почти ничего не ела — рассчитывала на светский ужин, а на столе лишь холодные канапе.
Мне нужен воздух. Срочно. Сейчас!
Поднимаюсь из-за стола слишком резко, это становится фатальной ошибкой: голова сразу идет кругом. Ноги не слушаются. Держась за спинки стульев, я кое-как бреду к выходу. Лестница превращается в эскалатор и плывет вниз перед глазами. Кто-то хватает меня за руку выше локтя.
— Бесстыжева, все-таки наклюкалась? — Голос Леры неестественно громкий. — А строила из себя недотрогу! Проводить в уборную?
— Нет, — бормочу я и вырываюсь. Не охота, чтобы меня нянчили и видели слабой. — Сейчас вызову такси.
— Спущусь с тобой вниз, идем.
— Лер, не надо, отдыхай. Мне просто нужен воздух.
— Напишешь, как домой доедешь?!
— Угу.
Наконец удается отделаться от непрошеной компании, а тем временем ступени сливаются в мраморную гладь. Я все еще надеюсь самостоятельно преодолеть спуск: кое-как справляюсь с парой пролетов, а на третьем спотыкаюсь и падаю на колени. Чьи-то неуверенные руки отрывают меня от земли, обнимают за талию. Я пытаюсь связать хоть два слова, хочу спросить, кто со мной, но язык не поворачивается, а перед глазами то темнеет, то вспыхивает яркая полоса.
Меня ведут, придерживая под локоть, вдоль длинного коридора с мягким ковром. Я уже почти ничего не чувствую. Последнее, что слышу, — скольжение пластиковой карты по магнитному замку и продолжительный сигнал. Сознание отключается, меня словно поглощает черная дыра.
***
Открываю глаза, пытаюсь сообразить, откуда исходит робкий, непрекращающийся стук. В голове туман и тупая, пульсирующая боль. Медленно фокусирую взгляд на незнакомом потолке с матовым плафоном. Где я? Сердце начинает колотиться сильнее.
Стук повторяется — ненавязчивый, почти вежливый. Я пытаюсь подняться, с плеч сползает простыня. Прохладная струйка воздуха касается кожи, и я с ужасом осознаю, что под тканью я совершенно обнажена. Паника, острая и тошнотворная, сжимает горло. Вчерашний вечер обрывается на моменте падения с лестницы. Дальше — провал в памяти.
— Здравствуйте… Извините за беспокойство! — Женский голос за дверью пропитан тревогой. — У нас выселение в двенадцать. Нам нужно подготовить номер для следующих гостей.
Я не могу ответить, связки не подчиняются. Голосов в коридоре становится больше, происходит тихий щелчок.
На пороге замирают две женщины. Одна — в строгом костюме, вероятно, администратор. Другая — в синей униформе горничной. Их взволнованные взгляды скользят по моему лицу, по простыне и по хаосу в комнате.
— У вас все в порядке? Может, врача позвать? — мягко интересуется администратор.
— Прошу прощения, — наконец выдавливаю я, мой голос звучит хрипло и неузнаваемо. — Я… я сейчас.
Они понимающе кивают, пятятся и осторожно затворяют дверь.
Одиночество, в котором меня оставляют, не приносит облегчения, мое состояние близко к истерике. Держусь, стараюсь не поддаваться эмоциям. Надо действовать: оглядываю комнату, ищу свои вещи. Колготки, словно сброшенная змеиная кожа, висят на спинке кресла. Бюстгальтер пристроился на подоконнике. А мое новенькое бархатное платье скомкано и небрежно валяется на полу. Почему-то именно эта картина меня добивает: слезы начинают струиться по щекам, я закрываю рот руками, чтобы по ту сторону двери не были слышны всхлипы. Боль, стыд и острая жалость к самой себе накатывают волной. Я бережно поднимаю наряд, расправляю складки. Это платье, подаренное с такой любовью, купленное с таким трудом, — мой личный символ счастья. Никому не позволю его растоптать. Последним нахожу телефон: заряд еще держится. Есть пропущенные звонки от Августа и Аллы, а еще сообщение от неизвестного номера.
Трясущимися руками открываю послание. Внутри — длинная ссылка, текст и снимок экрана: вижу на нем чей-то облачный альбом. Кадры настолько миниатюрные, что без увеличения не разобрать. Подношу дисплей ближе к глазам, и тут сердце замирает. Пальцы немеют, а телефон начинает казаться настолько тяжелым, будто его отлили из чугуна.
На снимках я узнаю себя — беспомощную и абсолютно обнаженную, спящую на груди незнакомого юноши. Его лица не видно, в кадре лишь торс, покрытый моим почти бездыханным телом, словно тогой. Мышцы чужака рыхловатые, кожа белесая и лишенная жизни. Там, где у Августа проступает жесткий рельеф, у этого человека красуются лишь неприглядные складки. Это тело делится первой зацепкой: у человека напрочь отсутствует любовь к спорту или уважение к самому себе.
Горячие, соленые струи заливают щеки, я сдавленно всхлипываю и стараюсь не забывать делать хотя бы крошечные глотки воздуха. Мне больно от страха перед неизвестностью, от унижения и беспомощности. Кто был здесь вчера? Что они со мной сделали?
На меня накатывает ужас и отвращение. Начинаю думать об Августе: что он почувствует, когда узнает?
Ссылку открывать страшно, так что я протираю глаза пододеяльником и перехожу к тексту. Он суховат, в нем нет ни угроз, ни восклицаний:
«Чтобы файлы не попали в руки твоему мажору, соберешь сегодня пятьсот тысяч рублей наличными. В полночь привезешь пакет к конечной остановке трамваев в Медведково. Будешь у дороги, пока не подъедет тонированная девятка без номеров и не приоткроет заднее окно. Пакет с деньгами засунешь внутрь, а после мы квиты: фотографии будут удалены со всех серверов. Вовлечешь полицию или устроишь облаву — пожалеешь. Мне сидеть не впервые, поболтаюсь за решеткой годок-другой да и выпустят по УДО. А вот твои снимки облетят интернет.
Кожа моих глаз настолько воспалена, что я уже не могу прикасаться к ней, даю слезам литься беспрепятственно. Остановить истерику помогает звонок, на экране мерцает номер Аллы.
— Алло, Вера? — Ее голос, ровный, спокойный. — Ты что-то запропастилась. Хорошо погуляли?
Я не могу выговорить ни слова, только всхлипываю в трубку.
— Вера? Верунь, что стряслось? Где ты? — Ее тон мгновенно меняется, становится твердым и собранным.
— Я… я не знаю, в номере, — срывается у меня шепотом. — Гостиница какая-то, видимо, то место, где проходил бал. Меня просят уйти, выселение.
— Ты цела?
— Я только пришла в себя, ничего не помню и не понимаю. Голова болит.
— Дыши. Слушай меня внимательно. — Она обращается вкрадчиво, нежно. — Отель, значит? В комнате есть проводной телефон? Позвони на ресепшен, попроси продлить номер еще на пару часов, а после скинь мне геолокацию. Я приеду и все улажу. Никуда не выходи, слышишь? Я одеваюсь, пробок сейчас нет, я быстро. Все хорошо, моя девочка.
  
Ее слова не снимают тревогу, но становятся для надежным фундаментом: во всем этом ужасе я не одна.
***
Белоснежные стены тихого, пахнущего чистотой кабинета частной клиники немного успокаивают. Я сижу на кушетке, завернутая в хлопковый халат, и трясусь. Врач — женщина лет сорока пяти с усталым, но добрым лицом — только что закончила осмотр и садится за компьютер.