Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)

Первые кадры — просто грядки: кусты клубники, ломящиеся под тяжестью собственного веса. В Подмосковье она поспевает к началу июля. Солнце яркое, листва сочная, почти изумрудная. Анфиса смогла передать вкус при помощи пленки.
Август медленно перебирает фотокарточки, листает их, как страницы в календаре. Вот уже не клубника, а колючие ветки крыжовника с крупными плодами-бусинами. А это значит, еще одна неделя лета пронеслась мимо объектива Анфисы. Следующий кадр — густая синева васильков на обочине полевой дороги, а за ней — ветка дикой малины с крупными ягодами. Сквозь пространство и время мы видим, как лето девяносто пятого года набирает силу, щедро одаривает обывателей плодами и обнимает солнечными лучами. В каждом кадре я узнаю родные окрестности, чувствую сочные запахи, ощущаю сладкое дуновение ветра.
  
Памятные изображения сменяют друг друга, и на снимках вырисовываются грозди черной смородины и ветки яблонь, плоды которых потихоньку наливаются румянцем.
— Уже середина августа, — шепчу я, а у самой глаза на мокром месте. — Во все эпохи время бежит неумолимо.
Больше всего я хочу узнать, что случилось с доброй девушкой, но раскрытие этой тайны необратимо приведет к краху иллюзии о ее светлом будущем, в которое все верили.
Голицын тихонько перекидывает через меня руку, хочет поделиться теплом. Он подтягивает меня все ближе и ближе и мягко целует в висок. Я знаю, что ему тоже тяжело: вот-вот на пленке проявится черный прожег, и эта бездушная пустота, вероятнее всего, носит имя его отца.
Чувствую внутри болезненный толчок и замираю.
Судя по всему, вторая половина августа. Вечер, карьер, длинные тени. На краю песчаного обрыва на пледе в черно-зеленую клетку стоит плетеная корзина с откидной крышкой. Из нее выглядывает бутылка тархуна и упаковка шоколадных вафель. Рядом — небрежно брошенная мужская рубашка и пара розовых сланцев с бабочками. Это один из тех пикников, о которых рассказывала баба Нина.
Я кладу снимок поверх стопки и медленно выдыхаю.
— Август. Мне нужно тебе кое в чем признаться. Я вытянула из Нины Михайловны немного информации в Новый год.
Он отрывает взгляд от фотографий. Его лицо — маска спокойствия, но я вижу, как напрягаются мышцы скул.
— Не пугай меня, — просит он сдержанно.
И я рассказываю всю историю, которую баба Нина нашептывала мне через окошко палатки, пока хлопья снега ложились на мои плечи и застилали глаза. Вещаю про двоих вечно соревнующихся братьев: Дмитрия и Дениса — задиристого младшего и тихого старшего. Про безграничное внимание, которым они одаривали Анфису. Про последний вечер неразлучных голубков — Фисы и «дорогого Д.» — и про то, чем он закончился: Денис вернулся в поселок на отцовской машине, а его футболка была в крови.
Август не перебивает. Он сидит неподвижно, глядя в лобовое стекло на проплывающие мимо огни. Когда я заканчиваю, в машине повисает давящая тишина.
— Где-то на уровне подсознания мы с тобой знали, что начало этой трагедии положил мой отец, — наконец произносит он. — Я привык думать, что окружающие в безопасности до тех пор, пока его руки смыкаются на моем горле. Но страшно представить, что будет, когда сцены насилия с моим участием перестанут удовлетворять его полностью. Больше всего я боюсь, что он возобновит прежние игры. Те, в которых однажды уже фигурировала чистая, неискушенная душа.
Август сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют. Это не истерика и точно не нервный срыв. Это ярость. Вспышка гнева, которая случается так же редко, как снег в августе.
Он откидывается на спинку кресла, зажмуривается. Видно, как под тонкой кожей век бегают глазные яблоки. Я не трогаю его, досматриваю пленку в одиночку.
Меня сражает следующий кадр: стол, чернильное перо и крупным планом заснято положение документа с названием ООО «Театр-студия "Высшая Лига"». Внизу подпись и расшифровка: директор — Денис Юрьевич Голицын.
Анфиса запечатлела день покупки помещения новым владельцем. И в далеком девяносто пятом им оказывается Денис. Соединяю факты воедино: Ланина мечтала открыть актерские курсы, а Голицын учредил фирму и за немыслимые по тем временам деньги выкупил под это дело помещение. Школьный театр в поселке в середине девяностых — проект заведомо убыточный, и я уверена, Денис прекрасно это осознавал. Но он был готов на все, чтобы угодить любимой. Интересно, кому в итоге он сплавил это гиблое место?
Бегло кладу снимок под низ стопки, а сама уже изучаю следующий кадр — прототип современного селфи: на фоне кирпичного здания, ныне известного как магазин «Девятый», двое лиц крупным планом — Денис и Анфиса. Улыбаются. Стоят так плотно друг к другу, что щека касается щеки.
Что это значит? Одно фото сменяется другим, и глазам тут же открывается новый снимок: хрупкая женская ладонь, по центру лежит колечко с тонкими золотыми ободками. Наверху шесть мелких бриллиантов, собранных в маленький цветок: вероятно, мода тех лет — неброско, но с намеком на достаток. Но это же обручальное кольцо… Что-то не сходится. И меня вдруг осеняет: «дорогой Д.» — это не обязательно Дима. Это может быть и Денис.
Помогаю Августу собрать чемодан, работаю на автопилоте. Разум блокирует факт, что через пару часов самолет вылетит в сторону Сочи и на целый сезон плей-офф заберет у меня ненаглядного бойфренда. Складываем джинсы, футболки, термобелье. Я уже точно знаю, сколько носков положить, чтобы ему реже приходилось отвлекаться на стирку, и куда припрятать сладости, чтобы обеспечить сохранность стратегического запаса глюкозы.
Раньше я не имела привычки привязываться к людям. Зависимость от окружающих казалась мне непростительной уязвимостью, хитрой ловушкой. Но Август изменил все: мне жизненно необходимо ощущать его присутствие. Держать теплую руку, упиваться ароматом парфюма и смеяться над глупыми шутками. Его близость дарит мне парадоксальное чувство безопасности.
Какая же нелепая ирония: я вступила в сделку с тьмой, чтобы оградить его светлый мир от угрозы. Моя душа стала платой за его неприкосновенность. Теперь злой рок следует за мной по пятам, но когда я в обществе Августа, то чувствую, что меня окружают неприступные стены. Рядом с ним я всегда в безопасности, даже от последствий собственного выбора. Его отъезд — это не временное неудобство, а настоящее нарушение гармонии в моей природе.
Август удаляется сделать звонок и возвращается в комнату уже одетый, собранный. Он видит сложенный чемодан и мои руки, теребящие молнию на толстовке.
— Я позвоню, как только приземлюсь, — обнимает меня, подтягивает ближе. — Вера, время пролетит быстрее, если окунешься в студенческую жизнь. Сходи на мероприятие с друзьями, развейся.
— Они мне не друзья. Временные одногруппники, — сопротивляюсь я.
Август вздыхает, но не настаивает. Он не говорит «не грусти», знает, что это бесполезно. Вместо этого он обнимает меня так, будто хочет впечатать мой силуэт в свою мышечную память. Я слышу стук его сердца, чувствую тепло: наступает время для прощального поцелуя.
***
Как только Август ступает за порог своей московской квартиры, я пакую рюкзак и отправляюсь в поселок. Без Голицына столичная жизнь мне не мила.
С начала весны Алла с Юликом перебрались жить обратно на дачу: там воздух посвежее, да и ремонт не терпит отлагательств. Весь свой гонорар Август тратит на то, чтобы во время его отсутствия у мамы была помощница по хозяйству. Надежный компаньон, который присмотрит за мелким в случае, если я вовремя не окажусь поблизости, а Алла снова запрется в комнате и начнет погружение на дно. Несчастный брак и невозможность обеспечить безопасное будущее для сыновей тянут ее в хмельную пучину.
  
Пока Алла отчужденно готовит еду или гладит одежду, я прокручиваю в голове каждую шестеренку нашего плана. Ее взгляд всегда где-то там, за океаном, прощупывает призрачную тропу к счастью. Но я вижу в ее глазах тихую капитуляцию: она не верит в успешный исход операции, хоть и тщательно потрудилась над каждой деталью. У всех по два паспорта: в один вклеены американские визы, другой нужен для мнимого полета в Турцию. Наличка разменяна мелкими купюрами и хранится в потайных отделениях нескольких дорожных сумок. А в случае, если нам не сразу одобрят страховку, запасов медикаментов для Августа хватит на целый квартал.