Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)

Мы кружимся, и мне начинает казаться, что я могла бы прожить с ним целую вечность. Вот так, каждый вечер смеяться над его глупыми плясками, осваивать самые сложные рецепты, радовать вкусненьким и наблюдать, как из простых мгновений, шаг за шагом, складывается наше общее будущее. Хочу, чтобы его пальцы сжимали мою руку, пока наши кости не начнут разлагаться.
— Знаешь, — он наклоняется к моему уху, — мне кажется, в прошлой жизни я был кондитером.
  
— Ах, вот как! — улыбаюсь я. — Не думаю, Август, прости. Ты больше на дегустатора смахиваешь. И потому в новой жизни тебе ограничили доступ к сладкому!
Он хохочет.
— А ты, Вер, как думаешь, кем была?
— Провидицей. Я до сих пор будто наперед знаю, как стоит поступить в той или иной ситуации. Правда, никогда не пользуюсь своим даром по назначению.
— Ты и мое будущее видишь?
— Да, Август, — вру не краснея, без толики смущения. Хочу, чтобы ему передалась моя уверенность. — Я еще ничего не видела так ясно, как твою судьбу: тебя ждет прекрасная, долгая и самая скучная жизнь.
Он заливается заразительным смехом, и этот звук наполняет кухню теплом. Когда мы наконец выкладываем тесто на противень, а затем, в четыре руки, ставим его в разогретую духовку, наступает тишина, но теперь она не пугает. Мы завариваем чай и стоим у окна, наблюдая, как на ночном небе загораются первые звезды.
Через пятнадцать минут пространство наполняет божественный аромат свежеиспеченного лакомства. Август аккуратно достает чугунный поддон, и я вижу неровные шоколадные кляксы.
— Ну? — он смотрит на меня с детской наивностью в глазах.
Я беру одно печенье, отламываю кусочек — оно хрустит снаружи, а внутри остается мягким. Вкус горячего шоколада напоминает теплые объятия.
— Восхитительно, — говорю я, и это чистая правда. — Ладно, верю, в тебе точно течет кровь кондитера.
Хватаем еще по теплому печенью, устраиваемся на диване в гостиной и включаем кино. Духовка продолжает источать ароматы — Август отправил в печь вторую партию, для Юлика. Темень за окном становится все глубже, а минуты неумолимо бегут вперед, приближая время нашей разлуки.
Он прав, иногда единственное, что можно сделать, чтобы не сломаться — это позволить себе один скучный, человеческий вечер.
Просыпаюсь от вибрации телефона и первым делом смотрю на часы — не пора ли Августу измерить уровень сахара? Но понимаю, что мы дремали всего минут десять. Даже таймер духовки еще не сработал. Август расплетает объятия и приподнимается тоже, отвечает на звонок.
— Да, Насть. Ага, понял, спасибо.
Пауза, он хочет повесить трубку, но вынужден слушать дальше. Настя в сердцах что-то вещает на том конце провода.
— Мне получше, не надо приезжать, я справлюсь. Насть, это опасно, разговор окончен.
Снова пауза, голос Насти набирает обороты, становится громче.
— Да, — устало и сухо отвечает он. — Она все еще у меня, я сейчас закажу такси. Не вмешивайся, у меня все под контролем.
— Контролем!? — выкрикивает Настя так четко, будто ее поставили на громкую связь. Август морщится, отводит трубку от уха.
— Насть, при всем моем уважении… Я скорее пешком ее домой отправлю, чем с тобой. Ты уже выручила один раз, спасибо. — Чувствую в голосе Голицына нотки волнения и недовольства, которые он старательно маскирует.
Толкаю Августа в бок и взглядом требую объясниться со мной. Он бросает в трубку: «Насть, повиси», — а сам выключает микрофон и интуитивно опускает смартфон пониже.
— Настя караулила мою маму в больнице, — вдается он в подробности. — Началась суматоха — маму экстренно переводят в другое отделение, как и предупреждал Седов. Соответственно, Настю настойчиво попросили удалиться: полковник не хочет лишних свидетелей.
Август делает паузу, проводит рукой по лицу.
— Она же не в курсе наших договоренностей, уверена, что переполох в больнице — дело рук отца и что вскоре он придет за мной.
— И ей совсем не страшно здесь появляться? — вполголоса спрашиваю я.
— Никогда не видел, чтобы она чего-то боялась. Если продолжать разговор о прошлых жизнях, уверен, Настя чертят в аду вилами погоняла. — Он шутит, многозначительно выгибает бровь, старается разрядить обстановку. — Вер, нам пора прощаться, я закажу тебе такси.
— Мне показалось, или Настя предлагала меня подвезти? — стараюсь не выдавать возбуждение, но я рада уцепиться за эту соломинку. Чувствую непреодолимое желание пообщаться с ней один на один. Еще на карьере Настя дала мне понять, что знает, где в семье Голицыных притаились подводные камни.
— За ней в больницу отправился личный водитель. Она предлагает подбросить тебя до поселка, но это случится только через мой труп.
— Август, я не боюсь ее. Даже больше! Мне необходимо расставить с ней точки над «и».
— И слышать не желаю! — Он крепко сжимает мои плечи, в его голосе появляется сталь. — Вера, пожалуйста. — Взгляд становится жестким, Август смотрит прямо в глаза, не позволяя ослабить внимание. — Сядь в такси, доберись спокойно до поселка и пообещай, что приложишь все усилия, чтобы забыть дорогу в мой дом.
Теперь я понимаю, почему он так отчаянно требовал этот один спокойный вечер. Это было прощание. Нежное и горькое, как предсмертный поцелуй. Он мягко, но неумолимо выталкивает меня из своего мира, зная, что дружба с ним сулит опасность.
Всего несколько дней я знаю этого парня, а кажется, будто мы прожили вместе не одну жизнь. Связь, которую я ощущаю, глубже влюбленности или упрямого юношеского максимализма. Я не смогу так просто сойти с его орбиты, но чтобы помочь ему, я должна действовать хитрее.
— Я услышала тебя. — Вскидываю голову, делаю голос тихим и покорным. — Прошу, только не на местном такси, Август. Пожалуйста.
Он хмурится, и я вижу, как в его глазах разгорается тревога, на которую я так рассчитываю.
— Почему?
— Там работает один… — Я специально запинаюсь, делаю вид, что подбираю слова, отвожу взгляд в сторону. — Он постоянно звонит, пишет. Знаешь, я лучше пешком.
На его красивом лице происходит стремительная смена эмоций: от раздражения к тревоге, а затем — к мрачной решимости.
— Ночью, одна… по проселочной дороге… — Он проводит рукой по лицу, резко вздыхает, будто сам с собой пытается согласовать единственно возможное решение.
Телефон возвращается к уху, его голос становится низким и сдержанным:
— Настя, ты права. Забери Веру. Пожалуйста, подбрось до самого подъезда.
Пауза, во время которой он внимательно слушает ответ, взгляд тускнеет.
— Договорились. И, Насть… — Снова пауза, на этот раз натянутая. — Прошу тебя, как друга: все должно пройти благополучно. Я могу тебе доверять?
Вешает трубку, а я позволяю себе слабую улыбку. Знаю, что не прощаюсь, а просто меняю тактику.
— Проводишь меня к Юлику? — осторожно интересуюсь. — Не могу уйти, не чмокнув пухляша на прощание.
Он беззвучно кивает, и мы поднимаемся по лестнице. В комнате пахнет лавандой, возможно, благодаря ей сон ребенка получился таким крепким. Юлик спит, набирается сил после пережитого ужаса, его поврежденная рука покоится поверх одеяла. Сердце сжимается от щемящей нежности к обоим мальчишкам, какие же они храбрые.
Я осторожно присаживаюсь и невесомо целую Юлика в макушку, в его мягкие спутанные волосы. Задерживаюсь на секунду, вдыхая запах умиротворения. Август опускается рядом, и несколько десятков минут мы сидим в тишине, нарушаемой лишь ровным сопением ребенка. Кажется, время в этой комнате замедлилось, чтобы напоследок мы успели напитаться обществом друг друга.
Снаружи долетает звук мотора, Август подходит к окну, его плечи напрягаются, в позе читается готовность к худшему. Но в следующую секунду он успокаивается, видимо, различает знакомые очертания автомобиля. Он поворачивается и утвердительно кивает:
  
— Это Настя. Тебе пора.
Спускаемся в прихожую, по пути забираю свою старую одежду и косметичку, что подобрала мне Алла, дорогой сердцу подарок. Он заставляет меня чувствовать себя ценной.