Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)

Я прижимаюсь ухом к доскам, ловлю каждый шорох, начинаю молиться, чтобы уговоры Августа возымели силу.
Но его слова встречают неприступную стену. Слышен рубленый возглас, а потом сочный удар, от которого Август коротко стонет. Следом — тихий, бесконечно жалобный плач Аллы, больше похожий на зов раненого зверька. Еще удар. И еще. Дерево делится легкой вибрацией, а внутри у меня все скручивается и сжимается: хочу взять на себя хотя бы половину этой боли. Замираю, горло перехватывает, приходит неоспоримое осознание: «Однажды, вот так, невзначай, отец его убьет».
  
Обещание, данное Августу и скрепленное легким кивком подбородка, лопается, как мыльный пузырь. Нет. Нет, я не могу. Я не могу сидеть сложа руки. Надо звонить в службу спасения! Сейчас же! Влажные пальцы скользят по заляпанному экрану, набирают 112. «Вызов» — а в ответ тишина. Лихорадочно опускаю шторку уведомлений, тыкаю в иконку «Мобильные данные». Все тщетно. Чем они обшили этот чердак, что он глушит радиоволны?
Отползаю от входа, ударяюсь спиной о что-то массивное. Включаю фонарик на телефоне. Позади — здоровенный трухлявый короб, крест-накрест заколоченный рейками. Оружие. Мне нужно оружие, хоть какое-то.
Пальцы дрожат, скользят по пыльным поверхностям. Натыкаюсь на дубовый комод. С трудом выдвигаю первый ящик — наружу вырывается затхлый клуб пыли. Внутри пожелтевшие кружева да старые альбомы, из которых высыпается пачка потертых снимков. Барахло. Бесполезный хлам. Машинально перебираю фотографии, расчищаю путь к основанию, но один кадр цепляет внимание.
Трое очаровательных молодых людей — двое юношей и миниатюрная девушка — сидят на ступеньках дачного крыльца. Снимок неяркий — время и влага взяли свое: краски выцвели до пастельных тонов, а в правом верхнем углу золотистый засвет, будто само солнце попросилось на пленку. Лето, девушка босиком, в ситцевом платье, юноши в простых футболках, день клонится к исходу, но тепло еще держится. Смотрю на фото всего мгновение, но кажется, трачу бесценные минуты. На дне ничего не нахожу и с силой водружаю полку на место.
Следующий ящик — пуговицы, газеты, ничего подходящего. Я тяну одну ручку за другой, а душа уходит в пятки от каждого скрипа. Только бы не выдать свое присутствие раньше времени.
Отчаяние подкатывает комом к горлу. Я уже готова броситься вниз, вооруженная лишь кулаками, но ручка нижнего ящика наконец поддается. Дергаю изо всех сил, внутри что-то ржавое. Запускаю обе руки в темноту, нашариваю тиски, гнутый напильник, пассатижи. И кое-что еще среди отжившего хлама — короткий, увесистый лом. Он лежит в пыли, холодный и безразличный. Подойдет.
Сжимаю его покрепче и уже направляюсь к выходу, как взгляд снова упирается в заколоченный короб. Опускаюсь перед ним на колени, перекладываю фонарик. В нос бьет знакомый, горьковатый запах окислившегося металла и старого пороха. Почему-то чувствую удовлетворение. Не просто так в первом акте на стене появилось ружье.
Подсовываю зубило под планку, дерево с треском поддается — первый гвоздь вырывается на свободу. Судорожные манипуляции отзываются ноющей болью в запястьях, но в сторону отлетает второй гвоздь. За ним третий. Работаю, затаив дыхание, неустанно прислушиваюсь к тому, что творится внизу.
— Мамочка! — Меня отрезвляет пронзительный, детский голосок. Заставляет ускориться. — Мамочка, проснись!
Юлик! Бедный малыш! Он не выдержал, выскочил на помощь близким.
В столовой теперь слышны приглушенные ребяческие всхлипы и тяжелая, бессвязная брань «монстра».
Последняя рейка отскакивает в сторону. На истлевшем бархате лежат аккуратные ряды того, что кажется мне сейчас сокровищем: патроны в латунных гильзах. Различаю на металле зеленоватые разводы окиси, однако есть вероятность, что боеприпасы еще могут сработать.
Как последний катализатор, снизу доносится детский плач, полный невыносимой боли.
— Папа, пожалуйста! Больно! Пусти!
Времени на раздумья нет. Я сгребаю пригоршню тяжелых цилиндров, сую сколько влезет в карман и бесшумно выскальзываю к люку. Несусь вниз по ступенькам, сердце колотится уже где-то в пятках.
Снова громовый рев, полный лживых упреков:
— Видишь! Видишь, что ты наделала! Ты не убрала! Из-за тебя он кровью будет истекать!
Свешиваюсь с лестницы вниз, заглядываю в столовую. Подлый мерзавец оттаскивает ребенка от матери и волочит прямо по осколкам. Август без сознания. Алла — тоже.
Бросаюсь к стене, срываю с крючков обрез. Холодная сталь приветствует меня с уважением, шершавое дерево с честью ложится в руку. Движения быстрые и точные, мы с маминым «лесником» наперегонки собирали и разбирали подобные «конструкторы». Знакомый хруст — предохранитель отжат. Кладу корпус на сгиб левой руки. Нажимаю на рычаг — затвор с уверенным лязгом отходит, стволы «переламываются». Достаю из кармана два целехоньких, тяжелых патрона, закладываю внутрь. Щелчок. Стволы возвращаются на место. Заряжено.
«Самооборона, — успокаиваю себя мысленно. — Я просто припугну его».
Смиренно спускаюсь вниз. В доме воцарилась та тишина, о которой говорил Август. Может, мне и оставалось лишь несколько минут подождать, пока бездушный детина сядет в авто и скроется за горизонтом, но я обязана убедиться, что Юлик в безопасности.
Картина, развернувшаяся в гостиной, вышибает почву из-под ног. Алла лежит на полу в неестественной позе, ее волосы слиплись от пота или слез. Она не двигается. Август рядом, также без сознания, он будто загораживает маму собой.
Бесшумно преодолеваю последнюю ступень, поднимаю обрез — тяжесть приклада упирается в плечо. Вся дрожь, весь страх уходят. Их место занимает ледяная пустота.
Юлик забился в угол, его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Почувствовав мое присутствие, он медленно, будто каждое движение причиняет боль, поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах, прежде таких ясных и беспечных, я вижу немой ужас. «Вера, помоги», — читаю я по губам.
Мужчина стоит ко мне спиной. Свет от люстры ложится на отпаренную ткань его пиджака, подчеркивая безупречный крой. Костюм сидит как влитой, обрисовывая широкие плечи и статную фигуру. Хозяин медленно расхаживает по кухне, осматривает владения и будто наслаждается проделанной работой. Он наклоняется к Августу, берет его за волосы — я вижу, как он смакует последствия каждого губительного действия, что совершил. Голицын-старший оттягивает голову сына на себя и замахивается, будто собирается ударить лбом об угол гарнитура.
— Оставьте его. — Мой голос — это не мой голос. Он низкий, плоский, как хирургическая сталь. В нем абсолютная безысходность.
Человек замирает. Медленно, с почти театральной небрежностью, он разворачивается. Его взгляд, прежде затуманенный яростью, теперь просветляется. Будто перед ним воскресшее прошлое, которое он сам когда-то приговорил к смерти. Ледяная волна отчаяния подкатывает к моему горлу — неожиданная трансформация палача заставляет меня оцепенеть. Но я сжимаю зубы, дышу ровнее. Мне кажется, он узнает в моих чертах чей-то силуэт из далекого прошлого. Некогда родной и до глубины его прогнившей души любимый. Он изучает меня с болезненной, голодной ностальгией — скользит по ногам, задерживается на изгибе бедер, впивается в вырез платья. В его глазах вспыхивает не похоть, а что-то страшнее: призрак растоптанной некогда любви. И меня чуть не выворачивает от немого обладания, которое он излучает.
Пристальный взгляд снова и снова липнет к телу, точно меня обвивает ядовитым плющом, и вот его глаза натыкаются на ружье. Лицо озаряет изумление, из груди вырывается раскат хохота — не издевательского, а искреннего и оттого еще более жуткого. Мучитель отпускает Августа, а его губы растягиваются в неумелой улыбке, будто он заново учится самому простому приему проявления человечности.
  
— Здравствуй… — голос становится приглушенным и сладострастным. — Я всегда тебя ждал. Знаю, что ты просто мираж, но все равно рад видеть.
Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Все, что происходит вокруг, — сумасшествие в истинном своем проявлении, но я полна решимости и ничего не чувствую. Равнодушие ценится на вес золота, когда палец лежит на спуске.