Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)
Мы доигрываем без спешки, дождь барабанит по крыше пуще прежнего, а в гостиной Голицыных тепло и сухо. Ароматный пар от кружек тянется к потолку, и я чувствую, что чрезмерно проникаюсь атмосферой этого старинного дома.
Перед обедом появляется доктор. Снимает часы, моет руки и приступает к делу: слушает мою грудную клетку, меряет давление, просит показать язык, а после щедро распыляет пену на ожоги.
Далее наступает очередь Юлика. Врач аккуратно, слой за слоем, разворачивает бинты. Я стараюсь не быть навязчивой, но не в силах отвести взгляд — сгораю от необходимости узнать, чего стоила малышу наша с Августом велопрогулка. Его кожу цвета переспелой сливы пронизывает зигзаг темных, загрубевших ниток, у основания большого пальца виднеется еще один косой шов. Всю кисть окаймляет йодный ореол, ткани заметно припухли, но я успеваю отметить главное — пальчики целы. От пережитого зрелища к горлу подкатывает тошнота, кисловатая и противная. Чувствую, как начинает кружиться голова, и делаю большие глотки воздуха.
Сам же Юлик неосознанно ссутуливается, но не ужасается виду крови. Смотрит на искалеченную руку с каким-то отрешенным, почти научным интересом, будто это не его плоть, а какой-то арт-объект. Губы плотно сжаты, в уголках глаз ни единой слезинки. Мое сердце сжимается от щемящей боли и безумной гордости за этого маленького храбреца.
Доктор кивает Алле — мол, все обошлось, динамика хорошая, — и фиксирует свежие повязки. Когда последний слой скрывает отвратительную реальность, Юлик расправляет плечи, словно готовится принять награду за храбрость, и взаправду получает от Августа презент: старший брат надевает ему на шею винтажный компас на плетеном шнурке.
Юлик замирает, его глаза широко распахиваются. Улыбка рвется наружу, он в нетерпении прикусывает губу и кивает слишком серьезно для своих лет.
— Спасибо. А что это?
— Это прибор для ориентирования. Позже расскажу, как им пользоваться! — держит интригу Август.
— Вер, ты уж прости, мы поковырялись в твоем телефоне: искали номер мамы, — невзначай сообщает Алла. — Я ей дозвонилась, но не стала волновать и вдаваться в подробности. Сказала, что ты гостишь у нас, набираешься сил после солнечного удара. Она вернется в поселок к вечеру и наверняка захочет тебя видеть.
Август не сводит с меня глаз.
— Раз времени у нас всего ничего, надо составить план, — оживляется он. — Сначала покажу тебе мастерскую, потом приготовим попкорн, а после обеда завалимся смотреть кино на чердаке, у меня есть проектор.
— После обеда — сон, — мягко поправляет Алла. — Врач настоятельно рекомендовала всем побольше отдыхать. И Вере, и Юлию, и тебе это будет полезно, Август. Ты про лекарства свои не забыл?
— Мам!
— Будет сделано, — вклиниваюсь, не давая Августу даже рта раскрыть для протеста: мне мил любой распорядок в этом доме. А если дремота настигнет в тепле крепких объятий Августа, то пускай весь мир подождет.
***Щелчок выключателя — и тусклый свет бра выхватывает из темноты уютную, обжитую картину: низкий столик, натянутая на самодельную раму простыня, видавший виды ковер — вероятно, еще одна из многочисленных реликвий этого дома — и груда новеньких подушек. Слишком уж все продумано для спонтанного киносеанса. Интересно, скольких девушек Август уже приводил сюда? Витал ли здесь, под самыми стропилами, звонкий смех Насти? Прижималась ли она к его груди, испугавшись фильма ужасов, и чувствовала ли, как его тело отзывается на прикосновения?
Взгляд скользит по массивной балке над экраном, и я замечаю поблекшую надпись, вырезанную перочинным ножом: «Фиса + Д. = навсегда. 1995». Простые, чуть угловатые буквы и знак сложения, соединяющий два сердца навеки. Чьи-то самые важные в жизни слова были увековечены здесь, на поверхности полувековой древесины, и теперь мы с Августом — единственные, кто ведает об этом признании.
— Что смотреть будем? — Он заканчивает разглядывать зарубку, поворачивается ко мне, и луч проектора выхватывает из полумрака идеальные линии скул, беззаботно взъерошенные волосы и теплый блеск в глазах. Я задерживаю дыхание, обескураженная красотой мгновения. — Хочешь посмеяться или порыдать в подушку?
— Посмеяться, — выдыхаю я, и внутри все переворачивается от той медленной, лукавой улыбки, что появляется на его губах. — Из-за чего порыдать я и сама найду.
— Принято, значит, бессмертная классика. Она точно не подведет.
На простыне возникает логотип студии, и вот уже по экрану мчится «ДэЛориан», оставляя за собой шлейф огня. Август устраивается рядом, укрывает меня пледом, а между нами остается ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы дышать.
На экране мелькают стрелки и циферблаты, кричит безумный ученый, а мы сидим под самой крышей, и в мире нет ничего, кроме нас, этого чердака и старого фильма.
От уюта и умиротворения веки начинают тяжелеть, и моя голова сама собой ложится Августу на плечо. Он будто ждал этого момента: чуть сползает вниз, чтобы мне было удобнее, и невесомым движением приглушает звук, понимая, что сейчас важнее не фильм, а мой покой.
Комедия на экране продолжает крутиться, я чувствую, как Август сдерживает смех, боясь спугнуть окутывающий меня сон. Под одеялом он нащупывает мою руку, не сжимает, а просто накрывает своей и согревает холодные пальцы.
***Шум дождя куда-то исчезает. Открываю глаза, осторожно потягиваю конечности, а во внезапно сложившейся тишине различаю ровное, глубокое дыхание Августа. Его голова склонилась на груду подушек, губы чуть приоткрыты, а на щеках играют отсветы бегущих по экрану финальных титров. Он спит так беззаботно, словно набегавшийся за день ребенок, и от этого зрелища у меня внутри разливается щемящее тепло. Даже во сне он не отпускает мою руку.
Мне нужно попить, врач сказала, сейчас критически важно соблюдать водный баланс. Осторожно, стараясь не потревожить Августа, я высвобождаю пальцы и выбираюсь из уютной обители. Он вздыхает, шевелится, но не просыпается. На цыпочках спускаюсь по скрипучей лестнице, придерживаясь за перила.
Из гостиной доносятся приглушенные голоса. Один принадлежит Алле — ровный, лишенный эмоций, — другой, до ненависти знакомый, — Насте. Ледяная струя пробегает по спине. Что она здесь делает?
Я замираю за поворотом к кухонной двери, в секции коридора, откуда видно часть происходящего. Еда уже на столе, все накрыто к обеду. Алла стоит спиной ко мне, по напряжению в линии ее плеч ясно, что она сдерживает себя. Настя — позади, у стола. Она чуть съеживается, будто пытаясь визуально стать меньше. Руки скрещены на груди в защитной позе, на ее обычно бесстрастном лице читается растерянность и легкая паника.
— …я просто… Алла Викторовна, я могу все объяснить…
— Объяснить что? — Голос Аллы тихий, но каждый звук в нем заточен, как лезвие. В нем нет и тени привычной мне мягкости. — Как ты объяснишь, что бедная девушка чуть не погибла?
Мое сердце замирает, а Настя обессиленно разводит руками, ее голос срывается — Погибла?! Сильно сказано, вам не кажется? Алла, иногда иллюзия тепла, которую дарит ваш семейный «очаг», может оказаться разрушительнее любого испытания на прочность. А все вещи я отдала, девушка цела.
— Настя, мне страшно от того, что человеческая жизнь для тебя — шутка. У меня взрослый сын, я никогда не указывала ему, с кем общаться, но сейчас я впервые это сделаю. Не хочу, чтобы ты когда-либо появлялась на пороге этого дома или в поле зрения Августа.
Алла расправляет плечи, разворачивается, делает шаг Насте навстречу и указывает на дверь. Настя непроизвольно отступает.
— Алла, я… Мне надо поговорить с Августом. — Она опускает глаза. — Он должен меня выслушать!
— Не подлежит обсуждению. Ступай.
В груди у меня расцветает горячее и светлое чувство. Я благодарна за защиту. Впервые в жизни кто-то влиятельный и справедливый встал на мою сторону. Но я также чувствую здесь какое-то подводное течение. Что-то не бьется в словах и поступках.