Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)

Сползаю вниз, прижимаюсь щекой к двери. Слезы прожигают кожу, но я не стираю их. В груди пустота, а в ушах, вопреки всему, упрямо звенит его голос: «Я не оставлю тебя так». Где-то в глубине моей души брезжит крохотная надежда: он не бросает слов на ветер, он найдет способ до меня достучаться.
За дверным полотном снова раздаются шаги, но не грузные, как у Августа, а воздушные, осторожные, будто кто-то порхает со ступеньки на ступеньку. Следом слышу вопрос:
  
— Верунь, ты тут? Это Алла, мама Августа. Открой, пожалуйста.
Я еще не знаю, как она выглядит, но ее присутствие согревает и успокаивает. В прозвучавших словах нет ни приказа, ни настойчивости — лишь мягкая просьба, полная заботы. В голосе теплится что-то… материнское. То, чего мне отчаянно не хватало все эти дни, пока я в одиночестве сражалась с лихорадкой.
Тут меня осеняет: я уже прогнала единственного человека, который пришел на выручку. Из-за стыда, из-за гордости. И что теперь со мной будет? Что, если мой организм не справится, а дверь так и останется запертой? От одной этой мысли по спине медленно пробегает холод, словно сама старуха-смерть касается меня ледяной рукой. Становится страшно до ужаса.
— Я понимаю, как тебе сейчас плохо. Позволь помочь, — продолжает Алла.
Замок поддается не сразу, будто потакает моим сомнениям. На пороге возникает худощавая женщина в светлой блузке и легком кардигане. Волосы собраны в аккуратный высокий хвост, на лице ни капли косметики, только усталость и доброта. Она сразу становится рядом, подхватывает меня под локоть.
— Девочка, дорогая… — еле слышно говорит она, будто боится причинить боль перепонкам. — Давай умоемся.
Я послушно опираюсь на ее тонкий стан. Облик кажется неземным: в движениях Аллы — легкость, в голосе — мягкость, перед глазами встает образ ангела, спустившегося спасти меня. Вода стекает по лицу, смывает пот и соленые слезы, ладони касаются почти по-матерински. Алла помогает переодеться в просторную футболку, которую достает из своей спортивной сумки. Я пытаюсь возразить, но губы не слушаются. И лишь в тот миг, когда ее лицо оказывается ближе всего, в сиянии чистоты проступает едва заметная капля дегтя — тонкий шлейф алкоголя, как горчинка в родниковой воде. Почти неуловимая, но я ее чувствую.
Комната словно преображается от присутствия моей покровительницы. Алла вытирает стол, убирает лишнюю посуду, раскладывает скомканные вещи — делает это так естественно, будто всегда знала, где привычное место для каждой мелочи в доме.
— Верочка, — наклоняется она ближе, глаза мягкие, внимательные, — близкие скоро вернутся? Кто-то будет с тобой?
Я мотаю головой. Она не задает лишних вопросов. Просто начинает собирать сумку: аккуратно складывает полинявшие джинсы, добавляет неказистое полотенце, берет мой старенький телефон и зарядку.
Алла поправляет на мне футболку, проверяет, удобно ли села ткань. Внимательный взгляд задерживается, изучает черты моего лица, и от этого я чувствую себя неловко, почти виновато. Я не заслуживаю такой заботы. Горло саднит, слова застревают, а в голове повисает вопрос: «Зачем ей все это?»
— Поехали к нам, — произносит она так же непринужденно, как если бы приглашала на чай. — Тебе нужно восстановиться, набраться сил.
Я опускаю глаза, собираюсь с духом, хочу возразить. Мысль о чужом доме пугает, но остаться одной еще страшнее. Кивок подбородком случается сам собой.
У подъезда ждет Август. Стоит, ссутулившись, в мыслях он где-то далеко. Только когда глаза встречаются с моими, его плечи чуть расправляются, а на лице проступает облегчение. Теплая улыбка пробивается сквозь измождение.
Рядом топчется Юлик, мальчик лет шести. Держится за штанину брата, стесняется, но в то же время с любопытством таращится на меня. Одна его ладонь крепко цепляется за ткань треников, вторая же, сплошь покрытая бинтами, машет мне.
— Привет! — смущенно пропискивает он, на розовых щеках проступают ямочки, такие же, как у Августа. Юлик пугается собственной смелости и тут же прячется за старшего брата.
Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но взгляд невольно изучает травмированную руку: она перетянута повязками, и в полубреду мне чудится, что под марлей не хватает пальцев. Сердце болезненно сжимается.
Август помогает мне устроиться на переднем сиденье, осторожно пристегивает ремень и садится за руль.
До их дачи каких-то десять минут. Дорога ровная, окна чуть приоткрыты, в салоне пахнет химчисткой и смесями дорогого парфюма. Я закрываю глаза и не успеваю заметить, как засыпаю, убаюканная качкой машины и бархатными голосами ребят.
  
Глава 7. Стены замка
 
Грань между сном и явью размывается, и я уже не в силах отличить одно от другого. То чудится, будто я в своей комнате со вздувшимися обоями и скрипучей кроватью, то снова встречаю знойный полдень на злополучном карьере. Но стоит повернуть голову и открыть глаза, как сквозь пелену проступают очертания чужого быта: широкое окно, мебель из светлого дерева, дорогой текстиль. Сквозь тюль сочится теплый свет, на тумбочке притаился фужер со свежей водой, а чья-то заботливая рука поправляет подушку.
Я не до конца понимаю, сон ли это или кто-то взаправду приглядывает за мной? Из ниоткуда появляется женщина в белом халате: холодный металл стетоскопа поблескивает у нее на груди, а на моем предплечье фиксируется манжет тонометра. Я слышу отдельные фразы — «тепловой удар», «сильное обезвоживание» — и снова проваливаюсь в дремоту.
Иногда мне чудится, что приоткрывается дверь и на пороге возникает Август. Стоит молча, опершись плечом о косяк. Я не вижу его глаз, но чувствую, будто он хочет подойти ближе и не решается. В другие мгновения вместо него из проема выплывает тонкая фигурка в ситцевом платьице. В такие моменты сердце начинает биться чаще, но стоит моргнуть — и передо мной пустота.
Не знаю, сколько суток я провела в доме Голицыных. В памяти мерцают разные картинки: Алла кладет на лоб прохладное полотенце, помогает сделать глоток воды, поправляет простыню. Несколько раз появляется доктор, ставит капельницы, а тем временем с улицы доносятся ребяческие визги и пение птиц.
Когда жар наконец спадает и тело перестает сопротивляться каждому движению, я приподнимаюсь на локтях. Мир обретает четкость: то, что раньше казалось размытыми контурами, теперь приобретает статные силуэты: гладкие стены из светлого бруса, окно от потолка до пола с золотистыми декоративными планками, за стеклом густая зелень сада и цветущая сирень. Легкий тюль пританцовывает от сквозняка, а солнечные лучи ложатся на постель так мягко, что хочется скорее подставить им лицо.
Я никогда не ночевала в столь красивом месте. Каждая деталь здесь — немое признание в любви. Белье пахнет лавандой и свежестью альпийского ветра — запахами, которые я различаю только благодаря пробникам диффузоров, представленным в торговых центрах. Взгляд скользит по прикроватному столику и останавливается на бутылке минеральной воды премиум-класса. Во рту проступает слюна, пальцы сами собой тянутся к запотевшему стеклу, но я вдруг замираю. Эта вода слишком хороша для меня. Изучаю пространство дальше: рядом тарелка с фруктами и новенький сборник стихов.
Вбираю воздух полной грудью, он напоен ароматами дерева, луговых трав и спелых ягод.
Все здесь говорит о доме в самом истинном значении этого слова. С первых минут пребывания чувствуется, что для хозяев ты не случайный визитер, а долгожданный гость.
Откидываюсь на подушку и ловлю себя на мысли: не хочу отсюда уходить. Никогда. Здесь безопасно, не нужно бороться за жизнь и можно спокойно дышать.
  
Вечером дверь приоткрывается, и Алла входит с подносом. Комнату сразу наполняет приятный аромат: домашний бульон и свежие булочки. Сажусь у журнального столика возле окна, крепко сжимаю чашку, чтобы ни капли не пролить, и наслаждаюсь насыщенным вкусом. На этот раз не боюсь, что кто-то заметит мою слабость.