Когда сталкиваются звезды (ЛП)
Оливия свернула на четырехполосную дорогу со скромными домиками на больших лесных участках по сторонам и крепче сжала руль.
— Есть так много людей, с которыми можно заниматься сексом, но на скольких из них мы можем положиться? Можем ли мы им доверять? Многие ли понимают друг друга так же, как мы?
Звучало так, будто Оливия Шор пыталась уговорить его перейти в статус друга, чего он не допустит.
— Наше соглашение в силе, — заявил Тад, как будто он единственный имел право голоса. — Наша последняя ночь в Лас-Вегасе. Ты. Я. Кровать. И долгая ночь греха.
* * *Долгая ночь греха... У Оливии было хорошее воображение, и все эротические образы, которые преследовали ее в течение нескольких недель, прокручивались в голове, как фильм на ускоренной перемотке. Что она с этим могла поделать, когда Тад сидел тут, прямо рядом с ней? Когда указатель Плейнфилда, штат Нью-Джерси, проскочил в поле зрения, она представляла, каково это — быть с Тадом в постели. Открывать для себя его тело. Прижиматься голой к нему, обнаженному. Чувствовать его внутри себя.
— Смотри в оба! — воскликнул он.
Оливия ударила по тормозам. После всех ее хвастливых заявлений о том, что лучше него водит машину, она чуть не въехала сзади в «шевроле малибу».
Кажется, Тад считал, что продолжить их прежние отношения после окончания тура проще некуда. Вероятно, так было для него, но ее не проведешь. Секс менял все. Как бы маловероятно это ни виделось три недели назад, Прима и квотербек оказались странным образом совместимыми личностями. Тад человек особенный — с его чувством юмора, преданностью, порядочностью — и он такой же целеустремленный, как и она. Он не видел сложности в том, чтобы углубить их отношений, но не он будет отдавать частички себя, в отличие от нее, — сначала маленькие части, а затем большие, пока она снова не потеряется.
Оливия проверила навигатор. Они были почти на месте. Проезжая мимо грузовика с сантехникой, еле тащившегося в правом ряду, она пообещала себе, что будет наслаждаться каждым моментом их короткого, наполненного сексом романа, а затем Тада отпустит. Поскольку они никогда по-настоящему не были вместе, формально это даже не станет разрывом и легко переживется. Она может сосредоточиться только на одном. Вернуть себе голос. Ее цель с самого начала карьеры высечена в камне. Быть лучшей, легендарной, одной из бессмертных. Она не позволит ничему себя сломить.
* * *Пекарня занимала торец торгового центра, в котором также находились магазин плитки и парикмахерская для собак ef6151. Оливия подъехала достаточно близко, чтобы видеть окно, но остановилась в стороне от входа. Тад осмотрел старинную вывеску, свисавшую с кронштейна над входной дверью.
— «Пекарня миледи»?
— Название дал дедушка Адама. Он подумал, что это звучит благородно. — Куча пластиковых флажков драпировали верхнюю часть окна, а искусственный свадебный торт в центре витрины выглядел особенно неаппетитно даже издалека. — Раньше не было так плохо, — заметила она. — Правда, заведение никогда не было первоклассным, но…
— Ты же не собираешься брать на себя ответственность за их убогую витрину?
— Выглядит как-то символично. Как будто его сестры сдались нынче, когда Адам умер. — Оливия разглядела озабоченность, написанную на слишком красивом лице Тада. — Я должна сделать это одна. — Его челюсти сжались, обострив упрямые линии скул, которые Оливия так хорошо знала. Она положила руку Таду на бедро. — Все будет хорошо.
Он явно был недоволен, но спорить не стал.
Оливия подошла к двери пекарни. Гипсовые розы на свадебном торте потеряли несколько лепестков, а у жениха отсутствовала рука.
Она многое узнала о семье Адама за то время, когда они были вместе. Ни одна из его старших сестер не вышла замуж и даже особо не ходила на свидания. Они, как и их мать, слишком много занимались нежданным младшим братом, который появился на свет через десять лет после рождения Бренды и через девять лет после ее сестры Коллин.
Их отец практически отсутствовал дома в ранние годы Адама. Он уходил в пекарню в четыре утра, работал весь день, а после обеда засыпал. Такое расписание жизни привело отца к сердечному приступу со смертельным исходом, когда Адаму было пять лет. Мать и сестры взяли на себя пекарню, но Адама, с его волшебным голосом, всегда освобождали от домашних обязанностей. Мальчикам нужен сон, поэтому ему никогда не приходилось вставать рано, чтобы присматривать за горячей духовкой. Его уроки игры на фортепиано и вокала были важнее, чем мытье тяжелых противней или ожидание клиентов за прилавком. Он стал их наследным принцем, и они давали ему все, в чем сами себе отказывали.
Вместо того, чтобы обижаться на него, его сестры с подросткового возраста откладывали каждый доллар, который могли сэкономить, чтобы помочь отправить его в Истман, один из лучших музыкальных колледжей в стране. Даже после смерти матери они продолжали души в нем не чаять. Адам был целью их жизни. Единственный способ, благодаря которому та приобретала смысл, — успех Адама, и они ожидали, что Оливия пойдет на такие же жертвы, как и они. Теперь они хотели, чтобы она заплатила за то, что его подвела.
Оливия глубоко вздохнула и повернула ручку.
В стеклянной витрине на бумажных салфетках стояла дневная непроданная выпечка: несколько черно-белых печений, маффинов, несколько кексов, украшенных в виде Коржика из «Улицы Сезам». Все аппетитное, ничего воображаемого.
Обе сестры стояли за прилавком. Бренда взглянула на вошедшую Оливию, и приветливое выражение продавщицы исчезло с ее лица. Коллин вынимала из коробки торт. Заметив Оливию, она сунула его обратно с такой силой, что тот соскользнул с салфетки.
— Что ты тут забыла?
В самом деле, что? Теперь, когда Оливия была здесь, она не могла придумать, что сказать.
Сестры по-разному походили на Адама. Его скульптурные черты на лице Бренды казались размытыми, как будто кто-то провел по нему ластиком, оставив ее без выразительных скул, с коротким незаконченным носом и маленькими глазами с опущенными уголками. У Коллин были темно-карие глаза Адама, но все остальное более угловатое: остроконечные подбородок и нос, брови с изломом, жесткий рот. Они обе, казалось, использовали одну и ту же краску для волос из аптеки, с красноватым оттенком, который лишал их короткие волосы всякого блеска.
Оливия засунула руки в карманы плаща. Ее пальцы коснулись смятого платка и края мобильного телефона.
— Адам говорил о том, как усердно вы обе работали, чтобы он мог продолжить уроки вокала, — начала она. — Он чувствовал себя виноватым.
Небольшой подбородок Бренды вздернулся.
— Мы ни на секунду не пожалели об этом.
В задней части пекарни грохнул горшок. Коллин скрестила руки на фартуке.
— Он всегда был добр к нам. Всегда.
Оливия знала, что Адам часто присылал им деньги, хотя, если у него не водилось наличных, деньги приходили от Оливии. Когда он умер, Оливия договорилась с похоронным бюро о том, чтобы покрыть расходы. Сестры считали, что за похороны заплатила последняя оперная труппа Адама.
Оливия подошла ближе к прилавку и тупо указала на витрину с выпечкой.
— Я возьму все, что у вас осталось.
У нее не было с собой денег. Она забыла свою сумочку в машине.
— Мы тебе не продадим, — резко отбрила Коллин.
Грудь Оливии сжалась. Даже если бы она стояла на одной ноге, а Тад держал ее за другую ступню, она не смогла бы выдавить комментарий.
— Я бы не смогла сделать Адама счастливым, — наконец собралась она.
— Ты разбила ему сердце! — выкрикнула Бренда.
— Я не хотела.
Только задним числом до Оливии дошло, что Адам страдал депрессией. Она вспомнила, как трудно ему стало запоминать новые либретто. Как периоды его бессонницы чередовались с ночами, когда он спал по двенадцать или тринадцать часов. Если бы только она отвела его к врачу.
Коллин выскочила из-за прилавка, ее острые черты исказились злобой.