Меченый. Затишье перед бурей (СИ)

В Москве начался открытый судебный процесс над бывшим участником немецкой дивизии СС «Галичина» Ярославом Гунько, обвиняемым в военных преступлениях и преступлениях против человечности, совершённых в годы Великой Отечественной войны на временно оккупированной территории Советской Украины и Польши.
Следствием установлено, что Гунько добровольно вступил в ряды эсэсовских карательных формирований в 1943 году, разделяя идеологию украинского буржуазного национализма и выступая под лозунгами так называемой «единой Украины» на службе у гитлеровских оккупантов. В составе карательных подразделений он участвовал в антипартизанских рейдах, уничтожении населённых пунктов, массовых расправах над мирными жителями, а также в этнических чистках польского и еврейского населения Волыни.
  
Как подчёркивают представители обвинения, речь идёт не о рядовом пособнике врага, а об активном участнике преступной системы нацизма, сознательно избравшем путь предательства и сотрудничества с фашистскими захватчиками.
После разгрома гитлеровской Германии Гунько сумел скрыться на Западе. Как стало известно в ходе предварительного расследования, правительства Великобритания и Канада в первые послевоенные годы охотно принимали на своей территории бывших коллаборантов, эсэсовцев и иных нацистских преступников, рассматривая их как инструмент начинавшейся «холодной войны» против Советского Союза.
Именно благодаря содействию западных властей многочисленная недобитая нацистская шваль смогла избежать заслуженного наказания, десятилетиями ведя спокойную жизнь под покровительством капиталистических государств и практически не опасаясь разоблачения. Подобное отношение, отмечают советские наблюдатели, лучше любых деклараций демонстрирует античеловеческое и звериное лицо капитализма, готового покрывать даже палачей и убийц ради политической выгоды.
Сообщается, что в данном случае образцово проявили себя советские органы государственной безопасности. В результате тщательно проведённой операции Гунько был выманен из Канады, задержан на территории третьей страны и доставлен в Советский Союз. Несмотря на протесты официальной Оттавы, где известие о предстоящем справедливом возмездии для бывшего карателя вызвало явное раздражение среди покровителей нацистских эмигрантов, преступник предстал перед советским судом.
В соответствии с международным правом и советским законодательством преступления против человечности не имеют срока давности. Суд постановил публиковать стенограммы процесса и материалы слушаний в открытом доступе, чтобы у общественности — включая самых отъявленных скептиков — не возникло ни малейших сомнений относительно характера совершённых преступлений и справедливости будущего приговора.
Как подчёркивают представители общественности, нынешний процесс имеет не только юридическое, но и огромное нравственное значение, напоминая миру о неизбежности ответственности за преступления фашизма.
— А там у вас что? — Лето 1991 года прошло в разъездах. Я катался по Союзу, посетил Швецию, ФРГ, Ливию, десять дней провалялся на пляже в Крыму, и вообще кажется дома за все три месяца провёл от силы недели две. Иванна ворчала, что я вообще не вижу сына, но сделать я с этим ничего не мог, буквально кожей чувствовал, что время утекает как песок сквозь пальцы, что вот эта сложившаяся благоприятно внешняя и внутренняя конъюнктура не будет вечной, и пытался успеть везде. Как сраный Фигаро.
— Склад для сенажа пакетированного, — за нами на небольшом отдалении шла большая группа товарищей, включая работников с телевидения. Ну как же: генсек и работники сельского хозяйства — это же практически классический сюжет. Ну почти как Ленин с бревном на субботнике.
— Пакетированного? — Что такое сенаж я представлял более-менее, но его вроде бы обычно либо в башни силосные закладывали, либо в траншеи.
— Да, товарищ генеральный секретарь, новая технология совершенно. В Ленинграде наладили выпуск таких машин, которые рулоны скошенного сена прямо на поле в пленку заворачивают, — председатель колхоза, латыш по национальности, говорил с небольшим акцентом, забавно так растягивая слова, но в целом производил впечатление толкового знающего руководителя-хозяйственника. — Очень удобно: пленка там толстая, чтобы не порвалась, заворачивается в несколько слоёв, и можно хранить на обычном складе. Не нужны какие-то отдельные сооружения, а кроме того, доставать сенаж удобно порциями. Нет необходимости в общую ёмкость лезть, меньше шансов испортить всю закладку.
— Очень интересно, нужно будет узнать потом, что это за машины такие.
— Говорят, на западе технологию купили, ленинградцы только тем летом начали мелкой серией собирать, там собственно в пленку все упиралось, чтобы её достаточно было. Ну вот и нам прислали едва ли не первым во всём Союзе, — в голосе молодого в общем-то мужчины послышалась нескрываемая гордость за своё хозяйство. Ну впрочем, чего удивляться, гордиться и вправду было за что.
— И что? Бурёнки это сено кушают охотно? — Хозяйство было действительно образцовым: мы шли меж свежеотстроенных корпусов, никакой грязи, все дорожки гравием отсыпаны, молодые деревца высажены по краям, травка пострижена. Чёрт побери, вот почему так везде нельзя? Почему вот тут люди могут хозяйство в порядке держать, а где-то, чуть дальше от начальственного взора, обязательно будет разброд и разложение?
— С большим удовольствием и добавки просят. И повышенными надоями нас благодарят! Правильная диета — это вообще половина успеха, — мы зашли внутрь большого ангара, где внутри непосредственно располагались коровки. Выглядело хозяйство… Красиво, тут вообще сложно отрицать очевидное. Чисто, даже просто на запах наличие такого количества животных… Ну хорошо, не могу сказать, что там прям розами благоухало, но всё же глаза от вони не резало точно. — У нас тут только голштинско-фризская порода содержится. Никаких других, никаких незапланированных скрещиваний. Для оплодотворения закупаем в Канаде сперму лучших быков, малопроизводительные тёлки сразу отбраковываются, просто ради численности никого не держим.
За последние полтора года поголовье крупного рогатого скота в СССР сократилось почти на 10%. Со 124 миллионов голов в 1989 до 113 миллионов сейчас. Никаких катаклизмов, никаких не дай бог эпизоотий, наоборот. Как уже упоминалось, была принята большая программа по повышению производительности молочного производства, в рамках которой произошла масштабная выбраковка низкопроизводительных животных. То есть количество бурёнок упало на 9%, а производство молока осталось фактически на том же уровне.
Тут в первую очередь сыграло изменение подхода. Поменяли, уж простите меня за использование такого термина, KPI. Если раньше премии давали за увеличение количества голов, то теперь упор был сделан на другие показатели: мясо на 100 коров, телят на 100 коров, среднесуточный привес, расход корма на 1 кг привеса, удой на корову, продукция на гектар кормовой площади. Тот самый пресловутый переход с экстенсивного развития к интенсивному.
Сказать, что внедрялся новый подход безболезненно и легко, нельзя, конечно нет. Куча народу у нас в сельском хозяйстве задействованного, будем честны, к инновациям и высоким технологиям были просто органически неспособны. Зачем делать всё по науке, если можно по велению левой пятки? Тем не менее процесс шёл. Со скрипом, с боями, со скандалами, местами с увольнениями и даже посадками. Но шёл.
  
— Какой надой на одну корову? — Я с нескрываемым удовольствием разглядывал откормленных ухоженных чёрно-белых бурёнок, которым явно их существование нравилось. Да, я, может быть, и не самый главный профессионал в мимике коров, но тут даже дилетанту было всё ясно.
— Четыре с половиной тонны. Как в Италии примерно. А в среднем по Союзу сейчас две восемьсот примерно. Хотя, конечно, пространства для улучшения ещё полно. С кормами вон экспериментируем, по соотношению сои, зерна и сена пытаемся поймать идеальные пропорции. Да и просто осваиваемся, голштинцы при правильном содержании до 9–10 тонн давать могут, но это опыт ещё нужно набрать.