Вечные Пески. Гексалогия (СИ)

Гвел кивнул и поехал передавать мои распоряжения. А я медленно пошёл по главной улице, ведя в поводу перехана и разглядывая город.
Переулки, уходившие вправо и влево, были узкими, тёмными, стиснутыми стенами домов. Кое‑где между ними виднелись проходы вдоль городской стены – неширокие полосы утоптанной земли, по которым, видимо, ходили дозорные, когда в городе ещё было кого охранять. Теперь же там росла трава, пробиваясь между камнями.
  
Пока я шёл, со стороны храма донеслись два гулких и отчётливых удара. Второй – вечерний, до темноты оставалось всего два гонга. Да и заходящее солнце намекало на то же самое.
Дома в городе выглядели так, будто жители покинули их в спешке, но не в панике. Двери не выбиты, окна не разбиты – просто закрыты. Где‑то на подоконниках ещё стояли глиняные горшки с засохшими цветами. Город был брошен добровольно. И только старый жрец своим гонгом отмерял время этого странного неестественного сна.
Я вернулся к храму, когда солнце уже село, и небо на западе окрасилось в густой фиолетовый цвет. Караван размещался быстро: кочевники ставили шатры на площади, а илосцы, приозёрцы и беженцы из Стража занимали дома. Загорались первые костры, разгоняя сгущающуюся тьму. И откуда‑то из глубины храма снова донёсся гонг – четыре удара.
Я посмотрел на тёмный проём, из которого так и не появился старик. Что он там делает, в своём пустом храме? Молится? Спит? Или просто сидит и ждёт, когда время и для него закончится? Я не знал.
Я двинулся ко входу и зашёл внутрь. Храмы Времени всегда отличались от остальных. Хотя бы потому, что вместо алтаря в них стоял механизм измерения того самого времени. В пустынных землях это был конус с песком. А тут – водяная клепсидра на поворотном механизме.
Рядом находилась плита тёмного камня. На этой плите после переворота клепсидры ставились пометки мелом. Каждый гонг пометки стирались. Чем и занимался сейчас старик‑жрец.
– Да пребудет с тобой милость Арахаманы и Отца Песков, служитель Владики Времени, – на сей раз уже нормально поздоровался я со жрецом.
– Пусть всегда ты найдёшь тень в полдень и воду в Вечных Песках, – ответил тот, взглянув на меня выцветшими глазами. – Что привело тебя в этот храм, путник?
Ещё одним отличием Храмов Времени было то, что у них не было прихожан – только жрецы. Как шутили сами служители, их Господин сам приходит к последователям, причём каждое мгновение. Но, конечно, это была только шутка. Никто толком не знал, за что отвечает Господин Времени, потому что время, оно как бы и без нас течь будет…
– Зашёл спросить, не обижают ли тебя тут, служитель, – ответил я.
– Я слишком стар, чтобы быть кому‑то интересным, – старик грустно улыбнулся. – Да и взять у меня нечего, воин… Разве что грядки на заднем дворе пообдирать.
– Меня зовут Ишер, я воевода этого маленького войска, – представился я.
– А меня зовут Трагл… Впрочем, чаще зовут просто стариком, – жрец снова улыбнулся.
И нет, это была не горькая улыбка человека, которому обидно, что его имя забыли. Он улыбался, как человек, который давно перестал обращать внимание на такие мелочи.
– Настанут времена, когда и за грядки на заднем дворе храма можно пострадать, – заметил я. – И они настанут скоро, Трагл.
– Спасибо за заботу, воевода. Да только кажется мне, что жизнь моя закончится раньше, чем за пару корнеплодов бить начнут, – жрец взял свой посох, прислонённый к каменной плите с пометками, прошел несколько шагов до такой же лавочки напротив клепсидры и тяжело опустился на неё. – Садись, воевода…
Я не стал отказываться от приглашения и сел рядом. Какое‑то время мы молчали, глядя, как перетекает вода из верхней чаши в нижнюю.
– Я много лет смотрю на то, как утекает время, – сказал жрец. – Мгновение за мгновением, чаша за чашей, гонг за гонгом. Когда мои волосы стали седеть, а вдруг понял, что больше мне бояться нечего… Я уже пропустил всю свою жизнь.
Жрец засмеялся. И была в этом смехе какая‑то чистая грусть.
– И только тогда я понял, чему я служу. А когда понял… Когда понял, то перестал бояться Вечного Дитя. Только она, да мой Господин знают, когда настанет конец, воевода Ишер. Наступит ли он завтра, или послезавтра, или спустя десидолю – это неважно. И нет в этом мире ничего важного, когда уходишь из жизни. Важной была лишь сама жизнь и время, которое она заняла.
– К седым волосам это многие понимают, – заметил я
– Верно! А многие понимают и раньше, – кивнул старик. – Поэтому у нас и нет посетителей. Кто не понимает, что даровал им наш Господин, тому сюда ещё не надо. А кто понял, тому уже не надо. А моя задача лишь отмерять время и напоминать другим, сколько его прошло. Я родился здесь, я служил здесь, я останусь здесь… И я буду отмерять время до тех пор, пока не пробьёт мой смертный час. Это моя жизнь, а остальное не имеет никакого значения.
Мы снова замолчали. Я сидел и смотрел, как переливается вода из чаши в чашу.
– Служитель, а спишь‑то ты когда? – решил спросить, наконец.
– Да вот между чашами и сплю… – ответил старик. – Иди, воевода Ишер… Иди и живи свою жизнь. А мою жизнь и судьбу оставь мне.
И я пошёл. Никогда не умел найти правильные слова, чтобы переубедить, когда человек для себя всё решил. И тем не менее… Я уважал выбор старика. И даже в чём‑то понимал его.
Я проснулся в полной тишине. Сел на лежанке, прислушиваясь. В доме, где разместились командиры, стояла тишина, нарушаемая лишь храпом Ситраниса из соседней комнаты да далёким потрескиванием костров за окном.
Прислушавшись, понял, что с улицы, со стороны восточной стены, доносились приглушённые голоса и торопливые шаги. Как‑то сразу появилось ощущение, что там царит какая‑то напряжённая суета. Обычно такая бывает, когда люди, увидев что‑то важное, не знают, как на это реагировать.
Спал я в одежде, оставалось только доспех натянуть и сапоги надеть, чтобы выскочить. Но я всё равно не успел, потому что в комнату заглянул встревоженный посыльный.
– Воевода!.. Воевода!.. – позвал он шёпотом.
– Чего тебе? – спросил я. – Да не шепчи, я не сплю.
– Там на востоке зарево, как от пожара! – обеспокоенно сообщил посыльный.
– Скажи, я сейчас буду, – ответил я.
Ночь казалась прохладной, но это не был холод ночи в песках. Более мягкий, напитанный влагой. Я быстрым шагом направился к восточной окраине. Улицы городка, залитые звёздным светом, казались ещё более мёртвыми, чем днём. Тени от домов лежали густые, непроглядные, и в них чудилось движение, хотя я знал, что там никого нет. Разве что одинокий ветер, со скуки шевелящий сухую траву между камнями.
Впрочем, света было для ночи как‑то многовато. И вовсе не из‑за наших редких костров, разожжённых в городке. Пока я поднимался на стену, ступени, выщербленные временем, крошились под сапогами. Узкий проход вдоль зубцов занимали несколько часовых, нервно поглядывавших в темноту.
Я тоже встал у зубцов и посмотрел на восток. Там, на горизонте, где земля смыкалась с небом, разливалось зарево. Огромное, багрово‑оранжевое, но занимавшее не так уж много места на видимом небосводе.
Оно не было статичным или равномерным. Скорее, слегка переливалось от одного оттенка рыжего в другой.
– Корабел, – тихо сказал я сам себе.
Город горел. Не то чтобы это было критично… Мы не собирались заходить внутрь. Но всё же как‑то печально. Города людей гибли у меня на глазах, и ничего не выходило с этим поделать. Как ни старайся, как ни воюй, а изменить пока не получается.
Успели ли жители построить корабли и уйти на них от берега? Или корабли в гавани сейчас тоже полыхают ярким костром, а люди мечутся, пытаясь затушить пламя?
  
Беспокоило ещё кое‑что: а не придётся ли нам там трупы хоронить? Потому что пожар далеко не всегда сжигает тела целиком и полностью. А Дикому Шёпоту хватит и обгоревших останков, чтобы поднять мертвецов.
Гадать смысла не было. Завтра мы в любом случае должны были узнать, что произошло. Ну или хотя бы посмотреть на пожарище поближе. Конечно, стоило бы выслать вперёд разведчиков. Но делать этого ночью я не собирался. Не хватало ещё людьми рисковать…