Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет

К петербургским повестям обычно относят «Нос», «Шинель», «Невский проспект», «Портрет» и «Записки сумасшедшего». Повести печатались по отдельности и были объединены в цикл издателями уже после смерти Гоголя (так же, как украинские циклы «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород»). Для них характерна общность поэтики, главных героев и хронотопа (времени и места действия) — это комически-фантастическое описание быта обитателей петербургских городских окраин эпохи 1830-х годов, основанное на опыте самого Гоголя, жившего в Петербурге с 1828 по 1836 год.
  
Вокзал станции Новый Петергоф. Современная фотография.
Vvk121 / Wikimedia Commons
Надо сказать, что именно в этот период русская культура испытывала сильное влияние романтической традиции, идущей из Германии. В русской архитектуре появилась «николаевская готика». Ее центром стал Петергоф — едва ли не самое «готическое» место в Петербурге (в чем легко убедиться, доехав до вокзала Новый Петергоф, построенного архитектором Бенуа по модели итальянского готического храма в Умбрии). На берегу Финского залива, на месте охотничьих угодий Анны Иоанновны, Николай I строит для себя и своей супруги — прусской принцессы Шарлотты — «семейное гнездо». В России Шарлотта становится Александрой Федоровной (ей мы обязаны появлением у нас немецкой традиции наряжать елку). Имение с готическим дворцом и капеллой назовут Александрия. Капеллу в Александрии спроектирует признанный гений немецкой неоготики Карл Шинкель, а стены дворца Коттедж хозяева украсят картинами мистического немецкого художника Каспара Давида Фридриха. На них изображены готические руины, норвежские скалы и лед, а также окутанный дымкой силуэт некоего города со шпилями — олицетворение будущего Рейха (что в контексте Коттеджа перекликалось с идеей Петербурга как Нового Иерусалима). Готика проникает и в придворную жизнь: при дворе Николая I проводятся рыцарские турниры, сам он коллекционирует доспехи и средневековое оружие (теперь эту коллекцию можно увидеть в Рыцарском зале Эрмитажа). Как и Николай I, Гоголь боготворил готическую архитектуру: в статье «Об архитектуре нынешнего времени» (1831) он противопоставляет прекрасную готику бездушной архитектуре современности. В петербургских повестях готическая мистика выплескивается на улицы Петербурга, а сам город переосмысливается в готическом ключе: в «Шинели» в петербургской Коломне является призрак, в «Портрете» главный герой становится жертвой дьявола, а в «Носе» происходит погоня за двойником (в виде носа). Все это темы, которые активно и плодотворно разрабатывает именно готическая литература: тема двойника-доппельгангера часто встречается у Гофмана, откуда она была заимствована классической русской литературой (вспомним «Двойника» Достоевского).
 
Ленинград в нацистской мифологии
 
Художник Каспар Давид Фридрих был поднят на щит теоретиками искусства Третьего рейха: его считали первопроходцем нового немецкого искусства. В представлении нацистов Ленинград был не только колыбелью революции, но и городом, основанным на землях Тевтонского ордена, сформировавшего немецкий воинский дух. Эту холодную каменную твердыню мятежной человеческой гордости следовало сокрушить (советская военная песня блокадного времени ощущает это метафизическое значение, которое враг придавал городу: «Ленинград наш — былинная крепость, всюду гордая слава гремит, и врагов ненасытных свирепость обломилась о невский гранит» [55]). Особое значение немцы придавали и Янтарной комнате в Царском Селе: во-первых, янтарь — прусский камень, во-вторых, это был любимый камень фюрера, в-третьих, за ним стояла обширная средневековая мистическая традиция. Средневековые немецкие ученые посвящали янтарю целые поэмы, придавая ему лечебные и магические свойства.
 
Поклонником янтаря был последний великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт Бранденбург-Ансбахский. Носить при болезнях желудка и задержке мочеиспускания янтарь рекомендовала немецкая святая Хильдегарда Бингенская. Считалось также, что он является защитой от колдовства и изгоняет нечистую силу. Если со временем янтарь терял свой цвет, это означало, что он выполнил свою «предохранительную» функцию. Существует предание, что врачи советовали Гитлеру периодически находиться в целебном янтарном поле [56].
 
Гоголь вводит мистику в самую будничную бытовую обстановку — так, как это делалось в английском готическом романе или во французской литературе «кошмара и ужаса». Однако мистика эта вытеснена в совершенно несвойственное ей место — на городскую периферию: ею оказывается пронизана вся низменная часть городского быта. Повседневная жизнь в гоголевском Петербурге иррациональна, а обыденная логика подменяется логикой абсурда. Примечательно, что Гоголь как будто не видит царственности города. Взгляд его «прикован к миру невзрачных закоулков, убогих наемных квартир, закопченных мастерских, зловонных подворотен, черных лестниц», а если парадный город и попадает в поле зрения писателя, то только как контраст, «обостряющий восприятие картин житейского убожества» [57].
Восторги по поводу Петербурга — например, по поводу гуляющих по Невскому проспекту в одноименной повести — подаются автором как бы от лица наивного провинциала и звучат и пошло, и комично одновременно: «Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников» [58]. Вообще, Гоголь ведет повествование не от собственного имени: литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум назовет гоголевскую технику сказом — это имитация живой устной речи. Огромное значение в петербургских повестях имеют слухи, молва, городской анекдот.
Петербургские повести — это наглядный пример, как из отдельных фрагментов создается большой городской миф, как в него вплетаются все новые и новые подробности. Так, в «Носе», например, обыгрывается ходивший по Петербургу в 1833 году слух о «танцующих стульях»: «умы всех именно настроены были к чрезвычайному: недавно только что занимали публику опыты действия магнетизма… история о танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогуливается по Невскому проспекту» [59]. Городской слух о «стулохождении» был зафиксирован Пушкиным в дневнике, и читающая публика того времени не могла не знать о нем. «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Князь Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков» [60].
  
Иллюстрация Д. Кардовского к повести Н. Гоголя «Невский проспект», 1904 г.
Wikimedia Commons
Город у Гоголя описан предельно документально, что является обязательным условием правдоподобности городского мифа. Чаще всего говорится о местах, хорошо знакомых Гоголю по собственному опыту петербургской жизни: в Петербурге он прожил восемь лет и сменил несколько адресов. В Мещанской улице (нынешняя Казанская) помещается мастерская жестянщика Шиллера из «Невского проспекта». Его друг Гофман живет по соседству — на Офицерской (нынешняя улица Декабристов). Все это — адреса Гоголя (отметим, что Гоголь называет своих героев именами классиков немецкого романтизма). Художник Чартков из «Портрета» живет на Васильевском острове: здесь находились Патриотический институт для благородных девиц, в котором Гоголь преподавал, и Академия художеств, которую он посещал как вольнослушатель. Гоголь был чуток к живописи, и в «Портрете» есть многочисленные отсылки к реалиям художественной жизни: так, например, старый профессор говорит Чарткову: «Смотри, чтобы из тебя не вышел модный живописец… как раз попадешь в английский род» [61]. Здесь Гоголь намекает на знаменитого английского портретиста Джорджа Доу, создававшего Галерею героев 1812 года в Зимнем дворце. Он писал быстро, дорого и сделался в Петербурге звездой.