Тринадцать (СИ)

Месяц свободы, за который он может и с бандой разобраться, и силы хоть немного накопить и… да, много чего можно за месяц успеть, там может дядьке и не до него станет. Где‑то ведь сейчас Ягайло с дядькой Кейстутом воевать начнёт. Там ещё и крестоносцы поучаствуют, кажется. Нет, не помнил Константин Иванович точно все события ближайших нескольких лет, но точно всем вокруг будет нескучно.
  
Остаётся главная проблема, нужно чтобы хельга его не разоблачила, а наоборот, признала нетранспортабельным. Как‑то надо с ней наедине остаться и переговорить. Куда‑то дядьку услать хоть на пару минут надо?
– Эврика! – Коська подскочил с сундука и схватился за большое деревянное ведро с водой. Оно было почти полное, вчера вечером с колодца принёс. Река ближе, колодец как раз у хельги на дворе. А только Константин Иванович понимал, что в реке столько всякой заразы плавает, что не стоит её пить, лучше пятьсот метров пройти и набрать колодезной воды, тем более что всё равно за питьём идти к бабке Ульяне.
Сейчас он схватил ведро и пока дядьки нет, вылил её на грядку с горохом.
И только успел снова улечься на диван (сундук), так и не придумав, чего у него болит, как во дворе послышались голоса.
– Хворый? – бабка она бабка, конечно, но не дряхлая. Крепкая старушенция. Вот и сейчас, после пробежки в пол кэмэ ни отдышки, ни кряхтения. Хвать сразу Коську за шею и душить начала.
Это только, когда паника улеглась, Касьян понял, что хельга так у него пульс проверяет. Хотя… чёрт их знает этих ведьм, может и чего другое проверяет. Ток жизненных сил?
– Пить! Дайте воды, – прохрипел парень и руку, скрючив, к ведру с ковшиком протянул.
Дядька, чуть сдувшийся за последние десять минут, кинулся к ведру, но там, как назло, воды не оказалось.
– Нет воды? – может Савелий и хороший человек, вон в лице переменился, воды в ведре не обнаружив, переживает за пацана и должно быть добра ему желает, в Минск, ко двору, перетаскивая. Попасть на княжеский двор должно быть мечта любого крестьянина. Всегда сыт, всегда защищён. Ну, почти всегда.
– С реки нельзя. Ко мне назад беги, из колодца неси, – оба на! колдунья явно ему подыграла.
Дядька недоверчиво глянул на ведро деревянное, на Коську, на ведро, на дверь, на хельгу и наконец вышел, чуть дверь не снеся широченным плечом.
– А теперь рассказывай, Касьян, что это за хворь такая к тебе вдруг привязалась? Не хочешь в Менск с дядькой ехать⁈ Кухарить не хочешь при князе? – задребезжала смехом ведьма.
– Баб Ульяна, ты скажи, что у меня желудочная колика, и мне теперь три седмицы двигаться нельзя. Пусть через три седмицы приезжает.
– А что поменяется? Всё одно упрямый, заберёт, – пожала плечами хельга, но глаза смеяться не перестали.
– Ну, там либо шах, либо осёл сдохнет.
– Что за шах? Ладно, после расскажешь. А сейчас давай лежи и постанывай. Я тут тебе травки дам попить, так тебя вывернет сразу. Не боись, не отрава, наоборот, чистить живот от грязи и отравы. Не боись. Зато Савелий точно отстанет. Должон отстать. Хоть и упрямый.
  
Глава 18
 
Событие пятьдесят первое 
Дядька – гад. Даже при всех его положительных качествах – гад. И что в нем победило, заставив три дня просидеть рядом с больным племяшом: любопытство, жадность или забота о пацане, не надо гадать. По тридцать три процента каждого. И один процент – подозрительность. Не верил этот дружинник в хворь племянника, хоть все симптомы на лицо и лекарка, она же ведьма, уверяет, что хворь у родича, и хворь серьёзная. Лежать надо и настойки её горькие пить.
Про заботу. Питьё хельги не подвело. Выпил его Коська и ничего не почувствовал. Пять минут проходит, полёт нормальный, лежит себе на сундуке и умирающую лебедь изображает. Дядька вернулся с водой и потянулся было ко второму линю, но руку вдруг отдёрнул и спросил племяша, а где у того мешки чистые складированы.
– Вона тама… – и тут секундное помутнение в голове, рывок к двери и… не получилось. Получилось на дядьку, стоящего в проходе, струю из рота выпустить.
– Точно хворь, я же говорила, – обрадовалась бабка Ульяна.
Но дядька не уехал разочаровавшись, решил посидеть с больным родичем. Решил стакан воды умирающему подать. Больше‑то некому.
И вот дальше уже любопытство. Жорик тут приходит как раз, глядит на натюрморт и спрашивает в носу порядок обустроев:
– Не будем сегодня гуся коптить?
Да, договорился с ним Коська, что успешный опыт по копчению рыбы продолжится копчением гуся. Он как раз просолиться должен. В смысле, они. Разговор был утром, ещё до того, как парнишка спать лёг, тогда о скором визите родича никто и не подозревал. Линя и судака холодного копчения Савелий Коробов пробовал, а вот гуся… Не, ну как тут уедешь восвояси и племяш хворый, и гусь коптится. Гуси. Три. Хоть и по кускам.
В этой же плоскости и жадность. Если продать в Менске линей и гусей холодного копчения, то можно немного серебра на чёрный день отложить. А этот гусь (кусочек малый), презентованный княжьему кухарю совсем желание того заиметь такого ученика, как Касьян, возбудит в толстячке.
Результат такой – гуся Жорик с братом Иваном и сестрёнкой Стешкой коптили, как и рыбу, два с половиной дня и всё это время дядька был при племяше, ну, правда, ещё к брату, в кузницу, наведывался, поругаться насчёт дележа таверны, куриц, коней и прочего и прочего. Вернулся он от брата с кровоподтёком на скуле и порванной рубахой. Это, наверное, он второго племяша Ивана учил русскому кулачному бою. Не, ну не могли же родные братья подраться из‑за наследства невеликого? Хотя Орлик вполне себе великий жеребец. Да и красавец. Блондин. Настоящий, не крашеный. Больше гривны новгородской стоит. Ну, не меньше. Высокий и мощный конь.
Хуже всего было Коське. Что такое синяк на скуле, так, «Пустяки, дело житейское», как говаривал Карлсон, которого вроде бы Нильс зовут. Нильс Карлсон. А вот Коське, чтобы поддерживать версию с желудочной хворью приходилось время от времени, раза два в сутки пить опять бабкину микстуру для отравленных. Он даже вкусные вкусности есть перестал. Всё одно не в коня корм, все на земле окажется. Перешёл на обычную полбу, лишь чуть сдобренную льняным маслом. Каждый раз Коська подгадывал, стараясь блевануть на дядьку, чтобы тот наконец уехал. И нет. Упёрся. Гусь важнее. Парень устал, горло саднило, отжиматься, подтягиваться и бегать нельзя было. Хорошо хоть удалось договориться с Фроловичами и те приносили половину рыбы, извлечённой из морды. Но коптильня занята гусятиной, жарить нельзя и некому – главный жарщик страдает от хвори желудочной, пришлось уговорить всё того же Жорку рыбу солить и вывешивать сушиться на солнышке.
На третий день, дядька, чтоб его черти забрали, отдегустировал гусятины холодного копчения, посмотрел на страдающего племяша, на строгую хельгу, брови и без того насупленные ещё и взлохматившую, перекрестился и посетовал.
– Все, Коська, недосуг мне больше с тобой возиться. Эвон, баба Ульяна обесчала за тобой бдить. Я же поеду, а то тама потеряют меня, я на два дни отпрашивался, а тут четвёртый пошёл. Заставят седмицу из караулов не вылазить. Поеду. Теперь уже к началу следующего месяца приеду. В начале Зарева буду (август). Ты соберись племяш к тому времени, точно заберу.
С собой родич увёз три мешка. Один с линями холодного копчения, другой с гусятиной схожей обработки, и в третий сушёную рыбку из прошлых запасов всю смёл. Жалко, конечно. Столько труда, да и Жорику теперь прорву пирожков должен. И млет с хренью. Всё имеет свою цену, в том числе и эксплуатация детского труда.
  
Наверстает теперь, но как подумает пацан, во что ему родичи обходятся, так слёзы из глаз брызжут. Что он им мать⁈
– Баб Ульяна, а сколько мне ещё эту горько‑солёную дрянь пить? Может, я уже стал великим волшебником? Может, хватит?