Поэты 1790–1810-х годов

  
134. ПОСЛАНИЕ К А<ЛЕКСЕ>Ю Ф<ЕДОРОВИ >ЧУ М<ЕРЗЛЯКО>ВУ
 
 
 
Нет! в мир сей введены мы не на жертву бед!
 
Пусть плачем мы подчас, пускай подчас крушимся
 
И часто круто нам бывает, друг сосед!
 
Кто винен? — Не в свои мы сани все садимся;
 
Иль, сидя и в своих, хватаемся рукой
 
Всегда за кус чужой.
 
            Не удалось — и закричали,
 
            Что здешний мир — юдоль печали,
 
                          Что жребий наш таков,
 
Чтобы миг радостей слезами покупали!..
 
Нет! меньше прихотей, мой милый Мерзляков,
 
            И жизнь легохонько помчится.
 
Мы знаем: век никто на розах не проспит.
 
Безумно временщик удачами гордится,
 
            Пирует он у рока на кредит,
 
Но при́дет срок ему слезами расплатиться.
 
            Счастлив, когда в величии своем
 
            Он никого напрасно не обидел,
 
                          Тек истины святой путем,
 
            И несчастливец в нем защиту видел;
 
Когда от должности отцов не отрешал
 
В угоду низкую любовницы иль шута;
 
            И дурака богатого и плута
 
                          В места почетны не сажал;
 
Когда был гордости и мести не причастен,—
 
                                 Он року не подвластен;
 
В нем совесть чистая; он неба доблий сын;
 
Печаль его тиха, душа его спокойна:
 
Он в счастии мудрец, в несчастьи исполин,
 
И в бедствах зависти судьба его достойна!
 
А льзя ль величию завидовать того,
 
Великим может ли тот даже и назваться,
 
Кого на высоте несчастные боятся,
 
Кого льстецы, как псы, облегши вкруг него,
 
На ждущих помощи и правосудья лают
 
И лаем шумным стон несчастных заглушают?
 
Увы! восстонет так несчастный перед ним,
 
Как пред кремнистою скалой волна стенает,
 
И как волна, в скалу ударясь, исчезает,
 
Погибнет бедный так, — но Крез неумолим!
 
Страданья чуждые ему ль считать бедою?
 
Прикрыта грудь его алмазною звездою,
 
И сердце сквозь нее не тронется тоскою!
 
Имущество сирот разделит он льстецам
 
И беззащитного осудит на мученье,
 
И дни, назначенны отчизне на служенье,
 
                          Размычет по пирам.
 
Страшись, Сарданапал! судьбина строго учит.
 
                          Царь гибкостью твоей наскучит
 
                                          И взглянет на дела…
 
Тогда при праге бед тебя я ожидаю;
 
                                          Тогда узреть желаю,
 
Тверда ль твоя душа, как в счастии была?
 
Без власти, равен став с гражданами правами,
 
            Как встретишься с обиженным тобой?
 
Как ты увидишься с ограбленной вдовой?
 
                          Какими взглянешь ты глазами
 
На бледные толпы отчаянных сирот,
 
                          Тобой лишенных достоянья?
 
Польется по челу холодный градом пот,
 
                                           Попросишь покаянья!
 
                          Вотще! — и совесть иссушит
 
                          Округлость тучную ланит,
 
                          И в тишине глубокой ночи
 
Не встретят сладка сна твои померкши очи.
 
Почувствуешь тогда… Но предадим судьбе
 
                          Карание злодеев сильных.
 
Мы в неизвестности, с Фортуной век в борьбе,
 
                                          В днях, бурями обильных,
 
Потщимся, милый друг, так править наш челнок,
 
            Чтобы от нас был берег недалек;
 
При первой чтоб грозе иль ветра при порыве
 
Причалить мы могли к родимой, злачной ниве,
 
С которой на борьбу валов морских смотря,
 
Мы ждали бы, когда проя́снится заря.
 
Так, душу оградя от зависти и лести,
 
                                         Не станем мы желать
 
            И тягостной, и незавидной чести
 
Толпу поклонников Фортуны умножать
 
И думать, как дойти дорогой к ней прямою…
 
Тебя, мой друг, снабдил Феб арфой золотою;
 
                          В душе твоей покой:
 
                                          Бряцай и пой.
 
                          Наш век обилен чудесами!..
 
                                          Пой с адом россов бой.
 
Иль, Александра ты восхитяся делами,
 
                          Его высокою душой,
 
                          Поклонник доблести одной,
 
                          Звучи громовыми струнами
 
И к подданным любовь, и милость ко врагам;
 
            Иль, обратясь к лужайкам и полям,
 
Пой резвы шалости пастушек с пастухами
 
            С обычною беспечностью твоей.
 
Пускай прошли и нет уж тех счастливых дней,
 
                          Когда поэты вдохновенны,
 
                                              Уважены, почтенны
 
Любимцами богов, красавиц и царей,
 
                          На лирах золотых бряцали
 
                          И в гимнах доблесть чествовали;
 
                          Порок их песней трепетал;
 
            Ни временщик, сын лести и коварства,
 
            Ни откупщик, ограбивший полцарства,
 
Из уст их никогда привета не слыхал;
 
Как Энний, подвиги воспевший Сципиона,
 
Под мрамором одним с героем положен,
 
                          И бард великий Альбиона
 
                          В ряду с царями погребен.
 
Пусть в наш премудрый век не славы за могилой
 
                                           Певец за песни ждет;
 
Пусть въявь или тайком Фортуне прихотливой
 
                                           Челом на рифмах бьет
 
И языком богов, как смирною, торгует:
 
Памфил предателя Колбертом именует,
 
Водяный рядит Клит невежду в мудреца
 
Или в любимца муз бессмысленна писца;
 
Он, древних и назвать не зная именами,
 
Бессовестно зовет своими их друзьями
 
И хвалит коль кого сей ложный Златоуст —
 
«Тот пишет, как Проперс, а этот, как Саллюст!» [129]
 
Балобонов в своих посланьях всех ругает;
 
Все мелют только вздор, один лишь он поэт,
 
                          И ум его не постигает,
 
Как не кадит ему согласно целый свет;
 
И, в ожидании всеместна воскуренья,
 
Бред порет на стихах к себе от удивленья.
 
Ермил в журнале врак, судья всего и всех,
 
                          Он мерит ум своим аршином
 
                          И не поставит в смертный грех
 
Хвалить вздор, писанный поэтом-господином.
 
                          Увы! мой друг! Всё это так!
 
            В поэзию прокрались отношенья:
 
И зависть, и корысть таланты гонят в мрак!
 
Кто не страдал от их змеина уязвленья?
 
И ты, питомец муз, краса протекших дней
 
            Тоскующей российской Мельпомены,
 
            О О<зеро>в! и ты, в душе твоей
 
                          Жестоко пораженный,
 
Стал жертвой и умолк для сирых росских муз!
 
Незаменим с тобой их рушенный союз!
 
Ах! долго им скорбеть, скорбеть без утешенья
 
                          И безотрадны слезы лить.
 
                          Напрасны дерзких покушенья
 
Певца Донского нам на сцене заменить!
 
Увы! не знав страстей, сердец обуреванья,
 
                          Знав только меру дать стихам,
 
И Мельпомене в зло, и вкусу для страданья,
 
                          И в казнь чувствительным душам —
 
Прадоны новые друг друга лишь сменяют!
 
Их мета — бенефис, не лавровый венок.
 
Зато рожденья в день они и умирают,
 
И провождает их в забвение свисток.
 
Мир вракам их — и мир ненарушимый!
 
Но отвратим наш взор от шалостей людских,
 
Уйдем хотя на час от козней городских
 
На брег Москвы-реки, под клен густой, любимый;
 
            Там на лугу раскинем скатерть мы,
 
Поставим масло, сыр и полные фиалы,
 
Из коих, прыгая как звезды, брызги алы
 
Наш успокоят дух, развеселят умы.
 
В седьмый, фиал в фиал мы стукнув, обоймемся,
 
И солнце тихо сядет за горой!
 
Мы, проводив его, в десятый поклянемся
 
                          Пред мощной не роптать судьбой.
 
 
1811 (?)