Гость из будущего. Том 5 (СИ)
«Вряд ли здесь жил какой-то матёрый казнокрад, — усмехнулся я про себя, когда в воскресенье в 12 часов дня вошёл в тяжёлую дубовую дверь своего нового жилья. — В лучшем случае мелкий взяточник. Три комнаты в сто квадратных метров для воротилы теневого бизнеса – это несолидно».
— Какой простор! — обрадовалась Марианна Вертинская, весело прыгая по широкому коридору.
К слову сказать, квартира была полностью меблированной. И консьержка на первом этаже строго предупредила, что двигать, тем более выбрасывать мебель категорическим запрещается. Наверно, здесь в стену, кроме прораба были вмонтированы подслушивающие микрофоны. И теперь я полностью осознавал суть подарка, что преподнёс мне товарищ Шелепин: Старая площадь в шаговой доступности, плюс прослушка.
— Где буду спать я⁈ — радуясь, как ребёнок, уставилась на меня актриса.
— Для друзей в этом доме предусмотрена гостиная, — я кивнул на комнату, которая находилась в конце коридора.
Кстати, напротив гостиной находилась спальня, чуть правее рабочий кабинет. А прямо напротив рабочего кабинета располагалась комната для прислуги, размером 4 на 4 метра и без единого окна. В данный момент она была полностью пуста. И я предложил её использовать как гардеробную. Ибо вещей Марианна привезла с собой немало — целых три больших чемодана. Я же заехал с одним чемоданчиком, гитарой и катушечным магнитофоном марки «Philips EL3586».
— Ого, тут и телевизор есть! — крикнула актриса из гостиной.
«Ого, — сказал я про себя, — вот это кухня! 25 квадратов не меньше».
И вдруг незапертая дверь в квартиру отворилась, и из прихожей зазвучал скрипучий басовитый женский голос:
— Это кого тут ко мне снова подселили?
Я выглянул из кухни. За полсекунды внимательно рассмотрел гренадёрскую фигуру Фаины Раневской, с которой пока не пресекался. И скорчив лицо жлоба бесцеремонно заявил:
— Прослушку подселили, вот кого. Давайте знакомиться — спецагент спецотдела по спецзаданиям, — сказал я, протянув руку для рукопожатия. — Моя фамилия — Спецов. Дмитрий Спецов.
Раневская перекрестилась и, поправив на носу очки, проскрежетала:
— И что вы у бабушки собрались прослушивать? Что вы у старухи ещё решили выведать? Когда выпадут мои последние зубы?
— Вот этого мы допустить не имеем права, — сказал я, сунув руку в карман, так как пожать её Раневская побрезговала.
— Это ещё почему, деточка? — буркнула заслуженная бабушка советского кино.
— По спец инструкции — у каждого советского гражданина должен остаться хотя бы один последний зубешник, чтоб болел, — загоготал я.
В этот момент из гостиной выпорхнула Марианна Вертинская. В отличие от меня она главную вздорную старушку отечественной кинематографии знала не по наслышке.
— Здравствуйте, Фаина Григорьевна! — защебетала она.
— Вертинская? — удивилась наша новая соседка. — Здравствуй, деточка. Как здоровье мамы? Я ведь, Настенька, твоего покойного папу прекрасно знала. И, кажется, он иногда неплохо пел. В бананово-лимонном Сингапуре, в бури.
— Я не Настя, я — Марианна, — захохотала Вертинская.
— Марьянка? — затарахтела Раневская. — Действительно Марьянка? А я что, дура старая, сказала? Ну да, ну да. Так ты значит сейчас тоже в спецотделе подрабатываешь?
— Лучший специалист по дешифровке зашифрованных посланий и чтению по губам и губной гармошке, — брякнул я, наслаждаясь игрой народной артистки СССР.
«Сильна тётка, — тут же пронеслось в моей голове, — никакого сценария не надо. Сама всё сыграет. Ей нужно только подсказать в какой стороне зрительный зал или кинокамера».
— Фаина Георгиевна, вы на Феллини не обращайте внимания он так шутит, — защебетала радостная Вертинская. — У него такой извращённый юмор.
— Как Феллини? Сын что ли? — Раневская поправила на носу очки и попыталась всмотреться в мои честные глаза.
— Что поделать, увы и ах, я сын своего отца, — затараторил я. — Вы, Фаина Георгиевна, наверно тоже дочь своей матери? Ну что, барышни, нормальное клетушечка! — захлопал я в ладоши. — Жить можно. Ванна хлубокая. И мы в ней на зиму огурцы засолим. Мировой закусон для брательника. У меня брательник — мировой парень. Правда, как напьётся, так сразу орёт на весь двор матерные частушки: «Дура, дура, дура ты. / Дура ты проклятая. / У него четыре дуры, / А ты дура пятая».
Пропел я и не удержавшись загоготал.
— Я знаю кто вы такой, — сказала нараспев Раневская, всё еще не понимая шучу я или нет. — Вы — молодой прохвост, который задурил голову бедной девочке. Беги от него, Настенька. Беги пока не поздно. Беги пока ноги слушаются, — по-театральному произнесла наша новая соседка, обращаясь к Марианне Вертинской.
— Ну тогда я тоже побежал, — снова хохотнул я.
— Куда? — хором спросили актрисы.
— В магазин, что на первом этаже, — совершенно серьёзно заявил я. — Куплю что-нибудь съедобное. Располагайтесь, чай будем пить по-соседски.
«С ума сойти, новая соседка — сама Фаина Раневская, — подумал я, выйдя на просторную и изумительно чистую лестницу. — Правда, поговариваю, что у неё вздорный характер. А с другой стороны, мне с ней детей не крестить. Сейчас главная головная боль — это Марианна. Ведь этой ночью чуть не согрешил. Сегодня после концерта в „Юности“, хоть домой не приезжай. Ой, беда-беда».
Глава 21
Чем ближе приближалась дата «красного дня» календаря, то есть дня взятия Зимнего дворца и последующих революционных преобразований на одной шестой части света, тем тревожней становилась обстановка на «Мосфильме». Ибо праздники, хоть взятие Бастилии, хоть 1-е мая, хоть восстание Спартака, для творческой тусовки — это всё равно что красная тряпка для быка, когда ноги сами собой устремляются в вино-водочный отдел магазина, и дисциплина на рабочем месте стремительно падает.
Так утром в понедельник 2-го ноября в кинопавильоне №5 на рабочем месте я обнаружил вместо ответственной и трудолюбивой бригады строителей только одного криворукого бракодела с отверткой в руках. Этот здоровый широкоплечий 25-летний белобрысый парень прикручивал световые панели к деревянному каркасу на саморезы, которые почему-то все упрямо обзывали шурупами. Но лично мне было совершенно до звезды саморезы это или шурупы. А вот то, что световые панели белобрысый балбес присобачивал задом наперёд, возмутило до самой глубины души.
— Твою танковую дивизию, — пролепетал я, когда увидел, что внутренняя отделка большого имперского космического корабля похожа на гараж электрика дядя Коли, где повсюду торчат разноцветные провода. — Это кто ж до такого додумался? Кто тебе, «царь природы», подсказал, что световые панели должны сидеть проводами наружу, а огнями вовнутрь?
— Я не царь природы, — обиделся белобрысый парень.
— Сколько уже прикрутил? — протараторил я, быстро вышагивая вдоль всего кинопавильона.
— Двадцать три штуки, — гордо ответил великовозрастный детина. — Вчера весь выходной день пахал. А можно узнать, о чём кино-то будет?
— Кино будет о том, как один взбесившийся кинорежиссёр убил кувалдой нерадивого строителя и спрятал его тело в опилках на территории «Мосфильма», — прошипел я. — И знаешь, что самое интересное? Убийцу так и не найдут. Откручивай всё к чёртовой матери! Пока я добрый, — выдохнул я. — Где старшОй⁈ Тебя же здесь ни одного оставили? Я надеюсь.
— Чё сразу откручивай? — забухтел белобрысый парень. — Прикручено хорошо, намертво.
— Слушай сюда, «царь природы», световые панели должны крепиться лампочками наружу, а проводами вовнутрь, передом вперёд, задом в зад, — прорычал я, стараясь держать себя в руках. — Я спрашиваю, где старшОй⁈
— Платоныч-то? — парень задумался на секунду и, почесав мощный затылок, добавил, — там за фанерой. Только он спит.
— Платоныч друг, но истина дороже, — буркнул я себя под нос и рванул в самый дальний угол кинопавильона, где были сложены всевозможные строительные материалы.
«Даже за дополнительную премию трудиться не хотят, — стучало у меня в голове, пока я, зло впечатывая шаг, шёл по бетонному полу. — Зато все мечтают получать как при капитализме, работая как при социализме. У Карла Маркса написано, что стоимость товара определяется количеством общественного труда. Вон, в павильоне, общественный труд произведён, панели прикручены задом наперёд. И что мне с этим недоразумением делать? Плакать или смеяться? И по Марксу я этому „царю природы“ должен ещё и заплатить. Хотя по совести его нужно выгнать без выходного пособия».