Гость из будущего. Том 5 (СИ)

— Новости знаешь? — шепнул он, присев за столик.
— Знает, но не все, — ответила вместо меня Лионелла. — На тебя, Феллини, пока ты дурачишься и веселишься, накатали анонимку.
— Тебя обвиняют в нарушении правил техники безопасности, — продолжил Иван Пырьев. — Тебе срок грозит. Понимаешь?
— Какой срок? — опешил я. — За что? За то, что мои обормоты во время экспедиции подожгли старый матрас? Три часа на весь пионерский лагерь клопами воняло. Так при поджоге никто не пострадал, кроме клопов, конечно.
  
— Какой матрас? — зашептала киноактриса. — Хватит паясничать. У тебя же во время взрыва пиротехники актёр Трещалов опалил половину лица.
— Чтоооо? — громко загоготал я. — Я вас уверяю — всё обошлось. Местные эскулапы оперативно вырезали кусок кожи с ягодицы и пришили его Владимиру вместо щеки. Ни одного шва даже не осталось. Раньше Трещалов был прыщавый и некрасивый, а теперь у него кожа как у младенца. Зря кто-то поднял волну. Ха-ха.
Я расслабленно выдохнул и развалился на диванчике. А супруги Пырьевы, не понимая шучу я или нет, озадачено переглянулись.
— Всё хорошо, что хорошо кончается, — выдавил из себя улыбку Иван Пырьев. — Славно, что медицина постаралась. Ты мне вот что скажи — за кого будешь голосовать на заседании «Союза кинематографистов»?
— По этому поводу я уже говорил с Сергеем Бондарчуком, — проворчал я. — Прежде чем голосовать за конкретного кандидата, нужно знать его программу развития советской кинопромышленности. Иначе мы можем выбрать популиста и болтуна.
Услышав фамилию Бондарчук, Пырьевы еле заметно усмехнулись. Причём сделали это синхронно. Возможно они, так же как семейство Бондарчуков, уже подбирали себе союзников для предстоящего съезда. Да и Владимир Басов прощупывал почву.
«Зря вы, товарищ Пырьев, лезете в эту мясорубку, — подумал я. — Вам нужно кино снимать, а не гробить здоровье, утопая в вечных дрязгах нашей беспокойной киношной братии».
— То есть сейчас ты этот вопрос обсуждать не готов? — проскрежетал Иван Пырьев.
— Да, — буркнул я и увидел, как в «Творческий буфет» вошла секретарша директора киностудии. И я моментально догадался, что она пришла по мою душу.
— Готовься, теперь тебе товарищ Сурин устроить настоящую головомойку, — захихикала Лионелла Пырьева.
* * *
Странно, но при виде моей наглой физиономии стучать кулаком по столу и громко топать ногами директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин не стал. Напротив, его простоватое народное лицо излучало радость и умиротворение. Этот ещё нестарый 56-летний мужчина смотрел на меня такими добрыми глазами, словно я — блудный сын, который через секунду встанет на колени и будет просить о пощаде. Кстати, причину этого вызова в директорский кабинет мне подробно объяснила секретарша. И ей действительно оказалась чья-то глупая анонимка, которая гласила, что при взрыве пиротехники пострадал актёр Владимир Трещалов.
— Владимир Николаевич, у меня мало времени, давайте сразу к делу, — сказал я и, присев в трёх метрах от директора, скорчил виноватую физиономию. Примерно так смотрел кот Чарли Васильевич, когда из вредности нафурил в мой ботинок. Причём сделал это не с вечера, а утром специально перед самой съёмкой.
— К делу, молодой человек, так к делу, — пропел Сурин. — Берите перо и бумагу и пишите то, что я вам сейчас продиктую.
— Я лучше химическим карандашом, мне так сподручней, — буркнул я и подтащил к себе чистый лист бумаги.
— В правом верхнем углу с большой буквы пиши: «Директору киностудии „Мосфильм“ Сурину В. Н. от такого-то такого заявление». Заявление надо написать с новой строки с маленькой буквы и по центру, — меланхолично произнёс директор, под шуршание грифеля о бумагу. — Далее: «Прошу уволить меня с должности кинорежиссёра по собственному желанию». Поставь дату и распишись.
— А почему сразу уволить? — упёрся я. — Надо сначала поставить на вид, потом вынести строгое предупреждение, вызвать на товарищеский суд, проработать как следует, а затем уже увольнять.
— Тебе, товарищ Феллини, условный срок светит, — изменившись в лице, как заговорщик зашипел Сурин. — Ты сейчас по собственному желанию уволишься, а я потом твоё подсудное дело спущу на тормозах.
— Не верится мне что-то, что спустите, — проворчал я и протянул своё заявление на подпись.
Владимир Николаевич обмакнул в чернильницу перо, широко улыбнулся, но, увидев мои каракули, громко ойкнул и мгновенно поменялся в лице. Ибо там было написано: «Уважаемый товарищ Сурин, вы — лопух. Потому что прежде, чем делать далеко идущие выводы, факты нужно проверять». Ниже стояла дата и моя подпись.
— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — буркнул я и громко загоготал. — Ваш Трещалов жив, здоров и пресно себя чувствует. По крайней мере из Ташкента он прилетел без единой царапинки. И это второе китайское предупреждение, — сказал я уже совершенно серьёзно и, встав из-за стола, добавил. — Третье — будет последним. Не мешайте мне работать, товарищ директор. И всё будет хорошо, — хмыкнул я и пошагал на выход.
Однако в коридоре мне подумалось, что с директором пора что-то решать. Ведь в конце концов он дождётся моей промашки и «всадит нож в спину». Повёлся на самую банальную сплетню. И с такой радостью меня увольнял, словно выиграл в лотерею. Хотя как человек, возможно, товарищ Сурин и неплохой — жену любит, детей. Просто я его, как молодой да ранний, скорее всего раздражаю. Значит будем менять. Осталось только решить — на кого?
  
Глава 18
 
На Большой каретный переулок 15, в гостеприимный дом Левона Кочаряна, я топал из метро на Цветном бульваре примерно в 8-ом часу вечера. Погода пока радовала плюсовой температурой и полным отсутствием каких-либо осадков. Однако, чтобы на московском сквозняке не застудить шею, мне пришлось высоко поднять воротник своего демисезонного плаща. Кстати, в этом светло-сером плаще и шляпе я сам себе напоминал Алена Делона из кинофильма «Самурай» 1967 года. К сожалению, этот фильм доедет до нашего зрителя только в 80-е, да и то только на видеокассетах. Хотя ничего такого криминального и запретного в нём не покажут.
Сейчас же почти все встречные барышни мило улыбались, завидев мой загадочно-героический образ. Впрочем, это могло мне и показаться. А ещё мне опять стало мерещиться, что кто-то неприятным взглядом сверлит мой затылок. Из-за чего по ходу движения я пару раз резко обернулся. Но при неважном уличном освещении разглядеть преследователя мне так и не удалось.
А когда я пересекал детскую футбольную площадку, то резко ускорился и спрятался в арке близлежащего дома. И хоть никакого страха не было и в помине, мне стало крайне любопытно, кому я опять чем-то не угодил? Однако прошла почти минута, а загадочный сталкер так и не показался на открытом пространстве, где детишки в иное время пинали футбольный мяч.
«Либо нервы расшалились, либо в Москве есть кто-то посерьёзней, чем убитый милиционерами маньяк», — проворчал я про себя и, покосившись на часы, понял, что стоять на месте нет смысла.
Поэтому оставшиеся сто метров до подъезда дома №15 я проделал трусцой. И оказавшись внутри стремительной летучей походкой взлетел на четвёртый этаж.
— Какие люди⁈ — радостно загудел Кочарян. — Проходи, дорогой, мы тут все тебя давно заждались. Как дела на «Мосфильме»?
— Потом расскажу, — буркнул я и тут же мысленно посочувствовал Инне Кочарян: «Бог мой, в квартире чуть ли не через день гулянка. И как ты только это, бедная, терпишь?».
Затем я скинул плащ и шляпу на гору чужой наваленной как попало одежды, пожал руку Левону и приобнял хозяйку этой беспокойной 3-комнатной квартиры. А в гостиной моё появление встретили дружным криком «ура» Олег Видов, Сава Крамаров, Марианна Вертинская, Владимир Высоцкий, Татьяна Иваненко, Валерий Золотухин, Нина Шацкая и «враг народа» Владимир Трещалов. Остальных парней, мужчин постарше и девушек помоложе я либо не знал вообще, либо знал только в лицо. Большинство из них являлись малоизвестными артистами театра и кино. В студенческой и артистической среде такие гости обычно появлялись тогда, когда им удавалось вовремя «сесть на хвоста». Например, в данный момент Трещалов обнимал какую-то приятную на лицо брюнетку, а вместе с ней могли прийти сюда и ещё несколько подружек. А парни и мужчины могли быть товарищами очень компанейского Владимира Высоцкого или самого Левона Кочаряна.