Гость из будущего. Том 5 (СИ)

Однако в среду 7-го октября в бывшем кабинете Хрущёва, куда меня проводил некий услужливый товарищ, работа по переустройству государства советского шла полным ходом. Большой т-образный стол был завален толстыми папками, портер Ленина со стены взирал на намечавшиеся перемены с недоверием, а во главе стола с задумчивым видом сидел новый генеральный секретарь ЦК КПСС, Александр Николаевич Шелепин. Кроме «Железного Шурика» листали и перемещали объёмные папки председатель совета министров Анастас Микоян, его заместитель Алексей Косыгин и глава Москвы Николай Егорычев.
  
— Привет, Феллини! — оживился Шелепин, заметив меня с тонкой папочкой в руках на пороге своего кабинета. — Видишь, третий день перелистываем старые нормативные акты по сталинским артелям. Нет пока полной ясности с какой стороны начинать хозяйственную перестройку.
— При перестройке хозяйства главное не делать резких движений, — усмехнулся я, вспомнив частушку горбачёвских времён: «По Союзу мчится тройка: / Мишка! Райка! Перестройка! / Перестройка — мать родная, / Хозрасчёт — отец родной. / Не нужна родня такая, / Лучше буду сиротой». — Сделаем всё поэтапно маленькими шажками и люди нам только спасибо скажут. А начнём рубить с плеча и старое развалим и новое не построим.
— К хозрасчёту надо переходить, — высказался Косыгин.
О реформах Алексея Косыгина я кое-что в своё время слышал. Он предлагал дать больше свободы заводам и фабрикам, чтобы часть заработанных денег можно было пустить на премии рабочим и модернизацию. А для колхозов предлагал повысить в полтора раза закупочные цены на зерно и мясо, а также снизить налоги и дать льготы за перевыполнение плана. На бумаге всё выглядело просто замечательно. И по отчётам восьмая пятилетка стала для СССР золотой. Однако потом вскрылось множество «подводных камней» — приписки, повышенный износ производственных фондов, за счёт штурмовщины снижалось качество продукции, да и цены всё равно диктовало государство.
— Дадим больше свободы фабрикам и заводам, получим больше отдачи, — уверенно произнёс Косыгин.
— Больше свободы — это сколько? — спросил я, присев на край длинного т-образного стола.
Шестидесятилетний Алексей Косыгин при всём желании, но на младореформатора не тянул. И скорее всего повторял идеи экономиста Евсея Либермана, который настаивал, что эффективность предприятия должна учитываться не в количестве произведённой продукции, а в рублях. Именно так и происходит во всём цивилизованном мире. Эффективность заключается в полученной прибыли, а не в количестве произведённых галош или калош. Только при рыночной экономике собственник по мере необходимости нерентабельные фабрики и заводы закрывает, а рентабельные открывает.
— Фабрики и заводы должны сами решать, где закупать сырьё, куда сдавать готовую продукцию и как расходовать полученную прибыль, — ответил Косыгин.
— Допустим, — кивнул я, стараясь не расхохотаться. — А если предприятие сработает в убыток? Например, условная фабрика произвела одну тысячу демисезонных пальто. Сто штук им удалось реализовать через сеть советских магазинов, а девятьсот вернулось обратно на склад. Что дальше? Вы людям вместо зарплаты раздадите по демисезонному пальто?
Микоян, Егорычев и Шелепин мгновенно уставились на немного перепуганного Косыгина. Возможно, Алексей Николаевич уже не первый день продвигал свои реформы, которые на слух казались более чем убедительными.
— Хорошо, — насупился Алексей Косыгин, — а вы, молодой человек, что предлагаете?
— Фабрики и заводы, которые приносят стране убыток, мы закрывать не имеем права, — сказал я. — Но и терпеть бесконечные убытки — это верх глупости. Ради этого нам и нужно поощрять мелкое частное предпринимательство.
— И что тогда произойдёт с условной фабрикой? — вдруг грозно прорычал Александр Шелепин.
— Техническое переоборудование и неизбежное сокращение рабочих, которых мы же перенаправим в частный сектор, — буркнул я. — И чтоб люди не паниковали и не нервничали реформы должны быть растянуты минимум на десять лет. В итоге мы получим, что все естественные монополии и оборонная промышленность останутся в руках государства, а вся мелочуха — мебель, шмотки, посуда, прачечные и парикмахерские отойдут частникам. И госпредприятия будут придерживаться плановой экономики, а частники будут жить по законам рынка.
— Что такое естественные монополии? — спросил Анастас Микоян.
— Добыча нефти, газа, угля, алмазов, золота, железа, металлургия, железная дорога, авиация, тяжёлое машиностроение, космическая отрасль, — ответил я и подумал, что зря полез на рожон в первый же день, и впредь нужно быть скромнее.
— А где вы, молодой человек, учились? — подозрительно посмотрел на меня Косыгин.
— Подожди, Лёша, — отмахнулся Шелепин. — Так что ты конкретно предлагаешь?
— Я предлагаю в следующем году организовать в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске и ещё нескольких крупных городах специальные зоны для мелкого частного производства и частной торговли, — уверенно произнёс я, похлопав по своей тоненькой папочке. — Ради этой цели огородим территорию какого-нибудь рынка, поставим там вагончики и один большой навес. Под навес загоним всех фарцовщиков, чтоб они торговали культурно и не шлялись как охламоны по городу. В вагончиках разместим частных портных, башмачников, мебельщиков, ремонтников, частных производителей посуды и детских игрушек. И первый год никаких налогов, кроме платы за аренду, мы брать не будем. Для начала нам нужно посмотреть, как это всё будет в реальности работать и понять какие в будущем потребуется коррективы для нормального существования частного бизнеса.
— Зачем же их всех собирать в одном месте? — спросил Микоян. — Можно отдать частникам подвалы. К чему городить огород? — хмыкнул он, развеселив Шелепина, Косыгина и Егорычева.
— Если они разместиться кто где, как мы их собираемся охранять? — буркнул я.
— От кого? — хором произнесли Косыгин, Микоян и Егорычев.
— От бандитов, вот от кого, — ответил вместо меня «Железный Шурик». — Я тут переговорил с Тикуновым, у нас в стране сложнейшая криминогенная обстановка, о которой официально мы в газетах не сообщаем. Поэтому в следующем году армию начнём сокращать, а качество и количество милиции увеличивать. И мне идея с этими зонами частной торговли нравится. Мы на этих зонах столько бандитов переловим и пересажаем, что жить станет в разы легче и веселей. У тебя, Феллини, что-то ещё? — спросил меня генеральный секретарь, намекая, что короткая аудиенция подошла к концу.
— Письмо от ведущих кинорежиссёров страны, которые хотят создать Союз кинематографистов, — ответил я, выложив один листок из папки. — Просьба режиссёра Марлен Хуциева, чтоб его «Заставу Ильича» выпустили в прокат. Хорошая картина о молодых современных комсомольцах, которую незаслуженно запретила министр культуры Фурцева и лично Никита Хрущёв. Вот ещё одно моё предложение о выпуске многомиллионным тиражом музыкальной пластинки «Поющих гитар» для продажи в странах соцлагеря, а также в Финляндии, Швеции, Норвегии, Дании, ФРГ, Франции и Италии.
— Кино мы, пожалуй, разрешим, — усмехнулся Шелепин. — Видел я эту «Заставу», нет в ней никакой клеветы на советский строй. Союз кинематографистов — это считай, что дело уже решённое. Так как из всех искусств для нас важнейшим является кино. А пластинка-то зачем? Кому она там, в Европе, нужна?
После обидного вопроса «Железного Шурика» все, кто был в кабинете громко расхохотались. «Твою ж дивизию, — подумал я, — как вы не понимаете, что музыка — это такой же эффективный инструмент влияния на мир, как и кино? Не зря в раскрутку „Битлз“ вложилась даже королевская семья. И потом от продажи пластинок, сувениров, фотографий, битловских сумок, галстуков, рубашек и туризма Великобритания стала получать десятки миллионов фунтов стерлингов ежегодно. Что касается нашего репертуара, то на данный день он является самой настоящей поп-культурной бомбой, которую пора было взрывать».
  
— Я уверен на сто процентов, что продажи дисков «Поющих гитар» в Европе побьют все коммерческие рекорды, — буркнул я. — Далее после пластинки мы выпустим на европейском телевидении несколько видеоклипов и устроим большой музыкальный тур «Поющих гитар», чем принесём государственной казне огромные деньги в иностранной валюте.