Император Пограничья 15 (СИ)

Старшак нахмурился. В тусклом свете, проникавшем через окно от фонаря на плацу, его лицо казалось старше — не четырнадцать, а все восемнадцать.
— Снаружи? Кто?
— Я видел одного урода. Сегодня днём. У хозяйственного двора.
— И что?
Генадьев помолчал. Рядом кто-то пробормотал во сне, перевернулся. Двадцатая койка, у самого окна, — там спал Колька, восьмилетний мальчик с вечно испуганными глазами.
  
— Этот человек… — Артём сглотнул. — Он связан с теми, кто делал с детьми плохие вещи.
— Типа бьют? — уточнил Гришка. — Монеты забирают?
Тёмка мотнул головой.
— Хуже. Гораздо хуже.
Старшак нахмурился, явно не понимая. Он рассказывал, что был родом из деревни — попал в тюрьму за воровство и драки, промышлял по карманам на рынке, ночевал в подворотнях. Но о том, что творилось в приютах и бандах малолетних попрошаек, не знал. Такой гнили в его захолустье просто не водилось.
— Это как? — спросил он недоумённо.
Артём молчал. Не мог произнести это вслух. Но что-то в его лице, в том, как он отвёл взгляд, заставило Гришку замереть. Несколько секунд старшак смотрел на него, потом его глаза расширились. Рябое лицо побледнело.
— Погоди… — выдохнул он. — Ты про… — он не договорил, но по тому, как дёрнулся его кадык, стало ясно: дошло.
Гришка сжал кулаки. Костяшки побелели.
— Твою мать, — процедил он сквозь зубы. — Я думал, это байки…
Повисла тишина. Где-то за стеной казармы послышались шаги — ночной патруль инструктора. Мерный стук костыля по половицам. Цаплин. Он прошёл мимо, проверяя порядок, и удалился.
— И что теперь? — спросил Гришка осторожно.
— Не знаю, — честно ответил мальчик. — Если я скажу… меня найдут и убьют. Они всегда находят. Сеть по всему городу. У них везде свои люди.
Старшак долго молчал, глядя в пол. Потом медленно выпрямился, посмотрел на Генадьева сверху вниз. Его рябое лицо было непривычно серьёзным — без обычных подначек и ухмылок.
— Слушай сюда, — произнёс он негромко, но веско. — Мы больше не на улице. Здесь другие правила. Сам же видел, кто этого не понял — либо плац метёт с утра до ночи, либо вылетел за ворота.
Тёмка не ответил.
— Помнишь, что князь сказал на построении? — продолжил Гришка. — Что лично разберётся с теми, кто нас обижает. Я пиз… — он запнулся, в Кадетском корпусе за матерщину и брань наказывали только в путь, — брехунов за версту чую, Тёмка. Этот — не из таких. Он говорил так, будто… — старшак запнулся, подбирая слова. — Будто это для него не просто слова. Будто он правда это сделает.
— А если не сделает? — голос Артёма дрогнул. — А если они до меня раньше доберутся?
— Тогда мы с тобой. Вся казарма. Помнишь, как Отец Лаврентий на литературе говорил?.. «Один за всех и все за одного».
Мальчик покосился на спящего мальца на соседней койке. Тот свернулся калачиком под одеялом, подтянув колени к груди.
— Если промолчишь, — Гришка наклонился ближе, — эти гниды будут и дальше делать своё дело. Может, с другими ребятами. Может, с кем-то из тех, кто ещё не пришёл в корпус. С девчонками из приютов. Ты хочешь это на себе тащить?
Тёмка закрыл глаза. Перед внутренним взором встали лица. Те, кто возвращался с пустыми глазами и больше ни с кем не разговаривал. Те, кто не возвращался вовсе.
— Ты не стукач, Тёмка, — тихо сказал старшак. — Ты видок. Это разные вещи. Стукач сдаёт своих, а те мрази нам не свои. Ты хочешь наказать тех, кто нас мучает. За это на улице не убивают — за это уважают.
Генадьев открыл глаза. Посмотрел на Гришку — на его рябое лицо, на широкие плечи, на номер «один» на рукаве серой формы. Первый кадет. Первый зарегистрированный. Тот, кто ещё месяц назад пытался установить свои порядки, а теперь берёт на себя чужие наказания.
— Если соберёшься, — добавил Кадетский, — я пойду к директору с тобой. Не один будешь.
Тёмка лежал неподвижно. Страх никуда не делся — он по-прежнему сжимал грудь ледяными пальцами, заставлял сердце колотиться быстрее. Но рядом со страхом появилось что-то ещё. Что-то, чему мальчик не мог подобрать название.
Он вспомнил обещание князя. Вспомнил его голос — твёрдый, спокойный, без тени сомнения. Вспомнил глаза — холодные, как зимнее небо, но не злые. Властные.
«Тот, кто попытается причинить вам вред — любой вред, — ответит передо мной лично».
Артём сел на койке. Одеяло сползло на пол, но он не обратил внимания. Где-то на другом конце казармы кто-то закашлялся.
— Ладно, — выдохнул он. — Пошли.
Гришка кивнул. Без лишних слов, без удивления — словно знал, что так и будет. Оба поднялись, натянули сапоги, стараясь не шуметь. Нужно было найти инструктора и объяснить ситуацию, попросить отвести их к директору
Коридор встретил их холодом и тишиной. Тусклое мерцание светокамня в абажуре отбрасывало длинные тени на стены. Пахло печным дымом и чем-то кислым — наверное, от кухни тянуло.
По дороге к комнате дежурного инструктора Тёмка сунул руку в карман штанов. Пальцы сомкнулись на знакомой гладкой палочке — чижике, который он носил с собой с первого дня на улице. Старая привычка. Не так просто отбросить.
Но он шёл. Гришка шагал рядом, плечом к плечу, и от этого почему-то становилось легче дышать.
* * *
Рассвет пришёл медленно, словно нехотя. Бледное солнце ползло над горизонтом, окрашивая небо в холодные серо-розовые тона. Голоса стихли — растворились в утреннем тумане, будто их и не было. Но измождённые лица солдат, сидящих у догоревших костров, говорили о том, что ночь была вполне реальной.
Я стоял у края защитного купола, который всё ещё мерцал серебристым светом, и смотрел на лес. Туман стелился между стволами, скрывая подлесок. Где-то там, в этой белёсой мгле, скрылись наши люди.
— Разведка вернулась, Ваша Светлость, — доложил Федот, подойдя сбоку. Его обычно невозмутимое лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги.
— И?
— Ничего. Обыскали ближайший лес на километр вглубь. Тел нет. Ни костей, ни одежды, ни жетонов. Бездушные выпили их и забрали с собой.
Я молча кивнул. Этого следовало ожидать. Бездушные не оставляют добычу — они забирают тела, чтобы позже поднять их как новых Трухляков. Уже сегодня наши солдаты могут вернуться к нам — уже в качестве врагов.
Полковник Огнев появился из-за угла полуразрушенной избы. Его обычно прямая спина была чуть ссутулена, льдистые глаза потускнели. Он остановился рядом и долго смотрел на деревню — на обгорелые стены, на провалившиеся крыши, на площадь, где ещё несколько часов назад солдаты пытались убить друг друга.
— Семь человек, — произнёс полковник глухо. — Семь человек потеряли за ночь. Даже не в бою. От иллюзий. За тридцать лет службы… — он покачал головой. — Я видел многое. Засады, бойни, два Гона. Но чтобы армия начала уничтожать сама себя, не видя врага…
Он не договорил. Не было нужды.
Через полчаса я собрал офицеров в единственном уцелевшем доме — бывшей корчме с закопчёнными стенами и провалившимся потолком в дальнем углу. Сквозь дыры в крыше пробивались лучи утреннего солнца, высвечивая клубы пыли в воздухе. Пахло гарью и сыростью.
Вокруг грубого стола собрались Огнев, Панкратов, Черкасский, Жеребцов и командиры рот. Лица у всех были одинаково измотанные, в глазах читалось то, что никто не хотел произносить вслух.
— Докладывайте, — приказал я.
Черкасский заговорил первым. Тимур выглядел бледнее обычного — ночное поддержание ментальных щитов вытянуло из магов изрядную часть резерва.
— Кощей использует комплексную тактику психологической войны. Иллюзии внешности, слуховые галлюцинации, визуальные обманы, ментальный зов. Всё это требует колоссальных затрат энергии, но результат…
  
— Результат мы видели, — добавил Панкратов, вцепившись пальцами в столешницу так, что та затрещала. — Мои ребята чуть не перестреляли друг друга. Рыжий Семёнов до сих пор не может смотреть в глаза Серёге, которого чуть не задушил.