Император Пограничья 15 (СИ)

Она моргнула, словно опомнилась, и боль вернулась на её лицо.
— Но это не меняет того, что… почти каждое решение, каждый шаг — всё подчинено этой цели. Чтобы однажды найти Шереметьева и отрезать ему голову.
Она подняла на Анфису глаза, полные отчаяния.
— Знаешь, кого я напоминаю себе? — прошептала княжна, маска уверенности окончательно рухнула. — Степана Дроздова. Помнишь его? Воевода Николополья, который сошёл с ума. Он двадцать лет жил местью за мёртвую женщину. И в конце стал монстром, готовым казнить детей. Я думаю об этом каждую ночь. Что если я стану такой же? Что если ненависть уже сожрала меня изнутри, и я просто ещё не заметила?
  
Анфиса взяла чужие руки — холодные, дрожащие — в свои.
— Ярослава, — сказала она, — ты не такая, как тот человек. Знаешь, почему?
Княжна молчала, глядя на неё сквозь слёзы.
— Потому что ты боишься стать чудовищем, — просто сказала Анфиса. — Дроздов не боялся и не сомневался. Он был уверен, что всё правильно делает. А ты… ты боишься. И пока ты боишься — значит, ты всё ещё человек. Чудовища не боятся.
— Но я всё ещё хочу убить его, — прошептала Ярослава. — Шереметьева. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как он умирает от моей руки. Сотни способов. Тысячи. Это не нормально. Это… это одержимость.
— Ну и что? — спокойно сказала Анфиса. — Он убил твоего отца. Конечно, ты хочешь отомстить. А кто бы не хотел? Вопрос только — ты только ради этого живёшь? Или есть что-то ещё?
Ярослава замерла.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты же командуешь людьми, — сказала Анфиса. — Защищаешь Угрюм. Спасаешь жизни. Учишь бойцов. Это всё только чтобы Шереметьева убить? Или ты уже нашла что-то другое?
Княжна молчала долго, и менталистка чувствовала, как внутри неё идёт борьба.
— Я… не знаю, — наконец призналась Засекина. — Раньше всё было просто. Я тренировалась, чтобы стать сильнее и отомстить. Но потом… потом появился Угрюм и… и Прохор.
При упоминании князя её голос дрогнул, и Анфиса почувствовала новую волну эмоций — страха, смешанного с чем-то тёплым и пугающим одновременно.
— Расскажи про него, — мягко попросила девушка.
Ярослава закрыла лицо руками.
— Я люблю его, — прошептала она. — Впервые за десять лет я позволила себе полюбить кого-то. И это… это ужасает меня.
— Почему? — искренне удивилась Анфиса.
— Потому что все, кого я любила, умерли! — выкрикнула княжна, отнимая руки от лица. — Отец мёртв. Мать мертва. Я проклята, Анфиса. Всё, к чему я прикасаюсь, умирает. И теперь я люблю Прохора, и я боюсь… боюсь, что он тоже умрёт. Из-за меня. Потому что я приношу смерть. Я стану его слабостью, его уязвимостью.
Слёзы текли свободно теперь, и Ярослава больше не пыталась их сдержать. Вся её гордая маска, вся броня командира рухнула, и перед Анфисой сидела просто девушка, которая боялась потерять ещё одного любимого человека.
Анфиса поднялась, обошла кресло и обняла её сзади, положив подбородок ей на плечо.
— Не говори глупостей, — тихо сказала она. — Просто с тобой случилось много плохого. Отца убили не из-за тебя. Мать умерла не из-за тебя. Это просто… так вышло. Не твоя вина.
— Но что если…
— Что если Прохор умрёт? — закончила Анфиса. — Может умереть. Он же князь, воин. Каждый день с Бздыхами и врагами дерётся. Но это не из-за тебя будет. Это его жизнь. Его выбор. Ты не можешь всех защитить, как бы ни хотела.
Ярослава всхлипнула, и Анфиса крепче обняла её.
— Знаешь, что я в тебе чувствую? — спросила она. — Человека, которая боится любить, потому что любовь у неё связана с потерей. Но ты всё равно любишь. Несмотря на страх. И это очень смело.
Княжна плакала — тихо, надрывно, как человек, который слишком долго держал это внутри. Анфиса просто держала её, позволяя боли выйти наружу.
Когда слёзы иссякли, Ярослава выпрямилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони.
— Прости, — прохрипела она. — Я… не хотела так расклеиться.
— Да ничего страшного, — мягко сказала Анфиса, возвращаясь на своё место. — Так и надо. Слёзы — они как гной из раны. Если не выпустить, всё внутри умрёт.
Ярослава кивнула, потом вдруг хихикнула — влажно и нелепо.
— Знаешь, что самое идиотское? После всего этого, после всех слёз… я вспомнила про трусы Бориса.
— Что? — удивлённо распахнула глаза Анфиса.
— Неделю назад. Я так злилась на себя, на эту долбаную месть, что решила выпустить пар. Вышла на пустырь у задней стены острога, думаю — дам магии разгуляться, никого же нет.
Княжна подняла голову, и на лице был настоящий смех сквозь слёзы.
— Запустила Воздушную воронку. Такую красивую, мощную. А там, оказывается, Борис сушил бельё на верёвках. Всё его исподнее взлетело, как стая птиц. Трусы, портянки — всё по небу летает. Он бегает кругами и орёт: «Кто тут⁈» А я стою за деревом и думаю: если сейчас выйду, он до конца жизни будет знать, что княжна видела его семейные трусы с дыркой на заднице.
Анфиса прыснула, и Ярослава тоже засмеялась, по-настоящему.
— Я потом магией постаралась всё обратно на верёвки повесить. Но одни трусы улетели так далеко, что их так и не нашли. Борис до сих пор думает, что это Бздыхи украли.
Аэромантка выдержала паузу.
— Вот так, — сказала она, улыбаясь уже по-настоящему. — Плачу тут о судьбе рода, о своих страхах, а на самом деле ворую бельё у командира дружины. Если это попадёт в хроники…
Анфиса засмеялась, и Ярослава к ней присоединилась.
— Что мне делать? — наконец, спросила она тихо. — Как пройти испытание, если внутри меня всё это…?
— Когда пойдёшь на испытание, — сказала Анфиса, — ты встретишься с этим всем снова. И тебе нужно будет сказать себе правду.
— Какую?
— Что ты сделала всё, что могла, — ответила Анфиса. — Что месть — это часть тебя, но не вся ты целиком. Что любить — это страшно, но ты готова рискнуть. И что ты заслужила быть счастливой, несмотря на всё плохое, что с тобой было.
Ярослава молчала, переваривая слова.
— А если не смогу? — прошептала она. — Поверить в это?
— Сможешь, — твёрдо ответила Анфиса. — Потому что сегодня ты уже начала. Разрешила себе заплакать. Разрешила себе бояться. И не сломалась. Ты всё ещё здесь. Всё ещё жива.
Княжна медленно кивнула. На её лице появилось что-то новое — ещё не облегчение, но начало чего-то.
— Спасибо, — сказала она, и голос был хриплым, но твёрдым. — За то, что… не осудила. И помогла увидеть.
— Когда придёт время, ты справишься. Потому что ты не одна. У тебя есть люди. Твои соратники. Прохор. И ты сама у себя есть.
Княжна встала, выпрямляя плечи. Маска командира начала возвращаться на её лицо, но теперь она была другой — не стена, за которой нужно было прятаться, а просто лицо для других людей.
— Я вернусь, — сказала Ярослава. — Когда буду готова начать. Ты… ты будешь рядом?
— Буду, — кивнула Анфиса. — Обещаю.
Княжна кивнула и направилась к двери. У порога она обернулась.
— Анфиса, — позвала она. — Ты… хорошая. Прохор не зря меня к тебе направил.
Когда дверь закрылась, Менталистка опустилась в кресло, чувствуя, как волны усталости накрывают её. Но сквозь усталость пробивалось что-то ещё — тёплое чувство и лёгкая грусть одновременно.
Она помогла Ярославе увидеть то, что та прятала. Помогла девушке, которая десять лет носила железную маску, позволить себе быть живой. И Анфиса знала — это было важно. Может, важнее всего, что она делала в жизни. Потому что Ярослава не просто готовилась к магическому испытанию. Она училась снова жить.
Прохор был прав. Её дар — не проклятие. Это инструмент, который может спасать жизни.
И она будет использовать его, сколько хватит сил.
    
Глава 14
 
Зима пролетела в каком-то диком цейтноте. Месяцы, когда жизнь должна была замирать, для меня и для всего государственного аппарата Владимира наоборот превратились в пору кипучей деятельности.
Прошедшие двадцать недель на посту князя дали мне чёткое понимание масштаба катастрофы, которую я унаследовал от Веретинского и Сабурова. Княжество напоминало корабль с пробоиной, который держался на плаву только потому, что команда ещё не поняла всей глубины проблемы. Первым делом требовалось заткнуть эту пробоину, и начать следовало с людей.