В пекле немецкого логова
А когда Шура это поняла, то, присмотревшись ближе, влюбилась. Точку в ее сомнениях (а они порой к ней все-таки возвращались в виде образа Шубина) поставила вскоре наступившая беременность. Сначала это обстоятельство огорчило Шуру донельзя. Она никак не думала, что ее война, ее бой с фашистами закончится так скоро, и притом по столь непредвиденной причине. Ей всенепременно хотелось воевать еще, хотелось бить врага, дойти с победой до Берлина… Она даже несколько дней проплакала, огорченная таким поворотом событий, хотя и тайком от Коли. Не сразу призналась ему в своем положении, надеясь, что она ошибается и никакой беременности на самом деле нет или даже если она и есть, то сама каким-то образом исчезнет без всяких последствий… А потом задумалась. Что для нее, для Шуры, важнее – бить врага вместе со своими товарищами или стать матерью и дать жизнь новому бойцу страны Советов?
И она выбрала материнство. Колька был на седьмом небе от счастья, узнав, что станет отцом, и теперь еще более настойчиво стал уговаривать Шуру расписаться и взять его фамилию.
– Ты сама посуди, – выговаривал он Шуре. – Родится у нас сын, и что? Будет еще один Катигорошек? Павел Николаевич Ревунец! Чувствуешь, как гордо звучит?
– С чего это ты взял, что будет сын, а не дочка? – пробовала спорить с ним Шура. – Анечка Горохова тоже неплохо звучит.
– Нет, будет сын. Вот увидишь, – настаивал Колька.
И в конце концов он убедил Шуру (которая, впрочем, не сильно возражала) пойти к Слюсаренко, чтобы он расписал их.
Захар Карпович был рад выполнить их просьбу хоть сию же минуту, но Шура вдруг заупрямилась и заявила, что хочет настоящую свадьбу. Пускай без фаты, но в платье и с посаженым отцом, в роли которого она видит только капитана Шубина. Колька сначала заревновал, но потом, видя, что Шура непреклонна в своем решении, все-таки согласился.
Эту историю отношений Кольки и Шуры рассказал Глебу Коломеец, когда они, сидя рядом за столом в квартире пани Кароль, отмечали это редкое на фоне боевых действий событие – свадьбу двух своих боевых товарищей. Шубин был рад и за Кольку, и за Шуру, и за них обоих. Особенно был рад за того малыша, который должен был родиться через семь месяцев.
– Шура, Коля, я очень рад за вас, – так и заявил он, когда Слюсаренко попросил его сказать молодым напутственное слово. – И пусть тот ребенок, который родится у вас, никогда не узнает, что такое война. Пускай он родится уже в новом мире после нашей победы.
– Хорошо сказал! – воскликнул Захар Карпович. – Правильные слова сказал. Через семь месяцев, а то и раньше, мы просто обязаны дойти до Берлина. Хотя бы ради того, чтобы сын или дочь Коли и Шуры родились в мире.
– Вот увидите, будет сын! – вставил Колька.
Шура дернула его за руку, усаживая на место.
– Говорю тебе, будет девочка, – сказала она строгим и не терпящим возражения тоном.
– Не спорьте, – добродушно остановил готового вступить с женой в спор Кольку Коломеец. – Может, и вовсе сразу и сын, и дочка родятся.
– Это как это сразу? – округлила глаза Шура.
– А ты чего, Катигорошек, не знаешь, что бывает, и двойня родится? – рассмеялся, глядя на ее испуганно-удивленное лицо, Коломеец.
– Да знаю я, – смутилась Шура. – Но я как-то об этом и не думала…
* * *Гости разошлись уже за полночь, и разведчики принялись убирать со стола, отправив пани Марту отдыхать домой. Юдитка уже давно спала. Девочка уснула прямо за столом. Она до последнего не хотела уходить, и Астафьев, с которым Юдита сдружилась после смерти бабушки, отнес ее в комнату. Когда вся посуда была вымыта и Ренат Астафьев сказал, что пойдет спать, Зубов спросил Шубина:
– Ты хотел о чем-то со мной поговорить?
– Не то чтобы поговорить, – ответил Глеб. – Скорее, сообщить, что мы с тобой завтра к десяти часам должны предстать пред ясны очи самого командующего армией.
– Фью! – присвистнул Зубов. – Отчего это нам выпала такая честь? По какой такой причине?
– Насколько я понял из слов майора Першина, генерал-полковник Рыбалко в курсе наших с тобой усилий, предпринятых при поимке Иванова-Дмитрука, и прочих наших с тобой геройских деяний.
– Благодарность начальства – это, конечно, дело приятное, – заметил Зубов. – Но отчего же ты и сам небритый к такому большому начальству ехать собрался, и меня к этому безобразию, – Анатолий ткнул пальцем в лицо Шубина с недельной щетиной, – подстрекаешь? Тут что-то другое. Правильно мыслю?
– Правильно, – кивнул Шубин и, вытерев руки о полотенце, сел на табурет. – Думаю, что нам с тобой дадут какое-то задание. Но какое – я пока и сам не в курсе. И Першин, когда сообщал мне сегодня по приезде, что нас с тобой хотят видеть в штабе армии, тоже ничего конкретного не сказал. Только просил меня сегодня не сбривать, как ты выразился, это безобразие, – провел он ладонью по щекам и подбородку. – Еще не борода, но уже и не щетина. Почти не колется, – заявил он.
– У тебя понятно – еще пару-тройку дней, и все будет в норме. Борода будет что надо. А вот у меня с ростом волос все не так хорошо, как у тебя, – недовольно ответил Зубов. – Я, во-первых, моложе, чем ты, и бреюсь только два раза в неделю. Не растут у меня волосы на подбородке и на губе так быстро, как у тебя. А если и растут, то кустами, а не сплошным ковром. Безобразие просто, а не борода будет.
– А ты тогда только на губе не сбривай, – посоветовал Шубин. – У тебя и одни усы без бороды тоже нормально будут смотреться. Тут многие молодые паны с усами ходят.
– Говоришь, паны… – задумчиво нахмурил брови Зубов. – Думаешь, нас пошлют в какой-нибудь город?
– Не знаю. В город или еще куда… Но что нам надо будет выглядеть как местные, это точно. Иначе, майор Першин такой просьбы к нам не высказывал. Завтра, а вернее, уже сегодня он за нами заедет ровно в половине девятого. Так что нам к тому времени надо быть готовыми. Идем спать.
Но уснуть сразу, как это и обычно бывает перед каким-то грядущим важным событием или переменой в жизни, удалось не сразу. Глеб с Зубовым еще долго перешептывались.
– Да хватит вам шушукаться, – оборвал их разговор Астафьев. – Завтра наговоритесь. Спите уже.
Пришлось замолчать, чтобы не мешать товарищу спать. Зубов вскоре засопел, а Глеб еще долго не мог сомкнуть глаз. Он думал о Шуре и Кольке и об их малыше, который когда-нибудь должен родиться, думал о скором наступлении и о победе, думал о том, какое задание им дадут с Зубовым… Много о чем успел передумать, прежде чем уснул уже перед самым рассветом.
Глава вторая
Проснулся Шубин от тихого смеха Юдиты и шепота Зубова, который цыкал на нее и, судя по интонации голоса, возмущался. Глеб открыл глаза и, приподнявшись на локте, посмотрел в сторону, откуда доносились звуки, разбудившие его. Юдита и Анатолий сидели на подоконнике и, склонив друг к другу головы, о чем-то перешептывались, явно о чем-то споря. Глеб прислушался и услышал голос Зубова:
– Ты сжульничала, Юдитка. Давай еще раз перекинем. На этот раз твоя будет решка, а мой – орел. Договорились?
– Послед раз, – согласилась Юдита.
На улице еще толком не рассвело, и свет, лившийся из окошка, был тусклым и серым. Но даже при таком свете Глеб ясно увидел, как Юдита, вскинув кисть руки, что-то бросила на подоконник. По звуку удара по деревянному подоконнику Шубин понял, что девочка подкинула монетку. И снова головы Юдиты и Зубова склонились и соединились, чтобы лучше рассмотреть упавший на подоконник злотый.
– Рецка, – услышал Глеб торжествующий голос девочки. – Я выйграц.
– А вот и нет, – прошептал ей в ответ Зубов. – Вот смотри. – Он схватил монетку с подоконника и на один короткий миг спрятал ее у себя в кулаке, а потом, раскрыв, показал Юдите. – Видишь, орел. Я выиграл, и, значит, злотый мой.
– Ты оцаст, пан Толик. Был рецка. Я хоросцо видеть! – возмутилась Юдита, чуть не плача и повышая голос.
– Тише ты, а то разбудишь пана Глеба.