Мифы тюрков. От Златовласой Умай и Урал-батыра до исполина Алпамыша и Пегого Быка

Сходство между Умай и некоторыми небесными персонажами порой настолько близкое, что различает их только имя. Таким персонажем, по мнению Сергея Васильевича Иванова, была небожительница Яючи / Дьайучы (как и близкий ей Яик / Дьайык).
Дьайучы помещалась на разных уровнях небесной «этажерки», и ей доверялась роль творца, что и зафиксировано в имени. Дьайык был посредником между Ульгенем и людьми, но тоже обладал способностями к созиданию, поэтому субординация между главой пантеона и двумя «младшими» творцами — вопрос открытый. Скорее всего, это равновеликие фигуры, два результата разработки одной и той же темы.
  
Дьайык прежде всего интересен тем, что он — медиатор, защитник народа и его благополучия. От него зависели обновление природы, урожай и приплод. Наконец, словом яик в алтайском мифе называется потоп, а в жизни — священные горы. Как житель третьего небесного слоя, он включен в семейство Ульгеня. По одним сведениям, он сын Ульгеня, по другим — дочь по имени Май-эне, то есть Умай. Иногда Дьяйык помещается на девятый ярус неба вместе с Ульгенем и, видимо, является его женой. Обращение к нему гласит:
 
 
 
Хорошей семьи содержатель.
 
Четырехкосая мать Дайык.
 
Шелковая нитка крутится!
 
Охранитель зародышей наших пупов,
 
Берестяную зыбку колебля,
 
Зародышей (души) детей охраняет! [69]
 
 
 
Дьайык особо почитался шаманистами Алтая как существо, непосредственно опекающее людей. Символом его присутствия в юрте была заячья шкура. Спущенная Ульгенем на землю, Дьайык-зайчиха становилась таким образом культовым предметом (фетишем) семьи. Ее изображение алтайцы делали из белой заячьей шкурки, обозначая глаза голубыми пуговицами (или бисером). Связь зайчихи с плодородием несомненна, и животное это отмечено шаманистами. В верхней части бельтирского бубна изображены семь белых зайцев Ульгеня, один из которых, вероятно, и был явлен земным обитателям.
По сведениям Л. Э. Каруновской, дочь небесного бога зовется Яжил-кан, Зеленая госпожа. Она — творец душ женщин и самок животных (специализация сужена). Изображением Яжил-кан служит белый заяц. Рядом с ней на небе обитает Булут-кан (Облако-хан), также ассоциируемый с молоком и зайцем.
Как сообщает В. П. Дьяконова, у качинцев известен тёсь, изображающий Булут-кана. Это грудная кость зайца (ср.: символика груди — опоры — корня — предка). Еще одна примечательная деталь: во время первой весенней грозы Булут-кана убирали в ящик (спущенный с неба персонаж прячется от громовержца). Наконец, по воззрениям алтайских теленгитов, заяц, сошедший с неба, и есть Булут-кан. С. В. Иванов обратил внимание на то, что среди алтайцев Яик сближается с облаком. В обращении к нему говорилось: «Трехсоставный белый Яик, с золотыми краями белый Яик». «Таким образом, — заключает Иванов, — понятия “яик — заяц — облако — белое” оказываются связанными друг с другом».
Можно добавить, что все эти понятия связаны и с Умай (как и с иными матерями). Обращаясь к ней, алтайский шаман говорил:
 
 
 
Из рук в руки передавай,
 
Не давай глядеть дурными глазами.
 
Злое желание не допускай,
 
В точеную пазуху не клади,
 
Узкими полами обвивай,
 
Заячьими пеленками обвивай [70].
 
 
 
Якуты заячью шкурку вешали над местом для родов, и она считалась воплощением Айыысыт. Заяц и барсук в алтайском эпосе — воплощения Йер-Суу. Отождествление богини-матери с зайчихой и облаком, несущим животворную влагу, кажется оправданным.
Получается, что Умай, Яжил-кан, Булут-кан, Дьайык группируют вокруг себя одни и те же символы, представляя параллельные линии развития образа богини-матери.
Итак, при всех попытках традиционного мироощущения «поселить» богиню-мать на небесах А. М. Сагалаев отмечает постоянное соскальзывание к земным, хтоническим образам и символам, через которые удастся раскрыть идею плодоносящего чрева. Налицо параллелизм образов для земного облика богини-матери: гора, пещера, дупло, колыбель. Это метафоры рождающего лона природы, исторгающего жизнь и становящегося пристанищем после завершения земного пути. Обращаясь к горе Ымай-тасхыл, хакасский шаман просит: «Открой, пожалуйста, свои золотые двери». Открывание «дверей горы», ожидаемое в ритуале, должно сопровождаться в реальной жизни рождением ребенка (его освобождением). О том, что сама Умай помогает женщинам при родах, говорит следующая строка из шаманской поэзии алтайцев: «…обрезавшая пуповину белой щепкой». В роли повитухи выступает якутская Айыысыт.
У якутов, в силу особенностей их бытового уклада в суровых условиях Заполярья, не было специальных (отдельных от жилища) помещений для родов, но они имитировались в жилом помещении. По утверждению А. М. Сагалаева, перед родами муж уходил в лес и срубал с одной березы три ветки, из них две с раздвоенными концами, втыкал в землю там, где должны были происходить роды, и на раздвоенные концы поперек клал жердь. Колышки смазывались маслом, под ними настилалось сено. Иногда на перекладину набрасывали лошадиную шкуру, создавая шалаш.
Рожала женщина, стоя на коленях, держась руками за перекладину. Иногда — сидя на корточках, опираясь спиной на повитуху, руками держась за перекладину. Допуская, что традиция рожать на коленях или на корточках (отмеченная и у других тюркоязычных народов Сибири и вообще у многих народов мира, включая североамериканских индейцев) имеет рациональное обоснование, мы видим в ней и мифоритуальный контекст. Возможно, как и в случае выздоровления души на дереве, мы имеем дело с переосмысленными, забытыми отголосками представлений о рождении на дереве (около него, у корней). В традиционном мировоззрении любая болезнь и выздоровление понимались только как умирание и новое рождение. Именно поэтому шаман относит душу больного человека на дерево, обладающее в мифе и ритуале живительными свойствами мировой оси.
У хакасов оберегом для беременной женщины был иней тёсь — фетиш богини Умай: березовая ветка / развилка с лицом — красной тряпицей. Он помогал при родах, его ставили рядом с роженицей. Данный артефакт упоминается в тексте алтайского обращения к Умай:
 
 
 
Спустившаяся по радуге, подобной солнцу,
 
Спустившаяся, опираясь на жертвенную развилину,
 
Спустившаяся, держа золотой лук [71].
 
 
 
Шест с развилкой фигурирует в сцене родов Каныкей, жены Манаса:
 
 
 
Медный шест с золотой развилиной
 
Каныкей, водрузивши, [начала рожать]
 
в родовых схватках [72].
 
 
 
Отметив близость атрибута Умай к реалиям киргизского эпоса, Саул Менделевич Абрамзон сообщает, что во время родов киргизская женщина стоит на коленях на полу, повернувшись лицом к огню. Она держится обеими руками за бакан — шест, которым поднимают войлочные покровы юрты и верхнюю часть ее остова во время установки жилища. Кроме того, в киргизских юртах были шесты с развилками, служившие вешалками и называвшиеся ала бакан (ала — «чистый, разрешенный верой»). На них можно было вешать только чистые в духовном плане вещи. Деревянный шест с развилкой, за который держится женщина, можно трактовать как алломорф мифического дерева (с раздвоенной вершиной). Развилка, на которую опирается Умай, названа ак бакан, что свидетельствует о сакральности атрибута. Возможно, это посох, символика которого включает значение «священное дерево».