Эшвуд (ЛП)
Он рычит в ответ.
Затем превращение вырывается полностью — его хвост раздвигает меня шире. Кости под кожей смещаются и трещат, перестраиваясь во что-то одновременно прекрасное и ужасное. Его кожа темнеет до обсидиановой черноты, отражая свет камина, как осколки ночи. Он становится выше, шире — его чудовищная форма вырывается на свободу.
Но он не бессмысленный зверь.
Я усмехаюсь.
Пока нет…
Одним рывком его член скользит внутрь меня — твёрдый как камень и толще, чем я могу вынести. И когда он входит глубокими толчками, этот хвост находит меня сзади. Я задыхаюсь, когда он разливает горячую жидкость, капающую изнутри, у входа в мою задницу.
— Я буду трахать тебя там, герцогиня.
Я не отказываю ему.
Его член растёт изнутри, растягивая меня, пока он обрабатывает меня сзади. Затем, содрогаясь, он стонет, когда погружает кончик своего хвоста в мою задницу. Наполненная, я становлюсь влажной, мысли рассеиваются, когда моё лоно пьянеет от его жезла.
— Я близко, — шепчу я, и он становится толще внутри. Его хвост раздвигает меня шире и я чувствую только его. — Я хочу, чтобы твоя любовь стекала по моим ногам, зверь.
Одним погружением я сжимаю его и экстаз заливает мою утробу вместе с его семенем. Он кончает с рёвом — одновременно агонией и экстазом. И в тот миг монстр, человек и мой муж становятся единым.
Он прижимается лбом к моему лбу, когда кровать трещит под нами, а я омыта литрами белого горячего жидкого света.
Боги, я уже снова хочу его внутри себя.
Раздаётся ещё один треск, а затем с грохотом кровать рушится под нами. И вот он позволяет своей голове упасть на мою грудь, поглощая своими размерами.
— Я люблю тебя, принцесса.
И я не могу отрицать истину.
Я тоже люблю его.
ЭПИЛОГ
Газета Эшвуда
ПРАВОСУДИЕ: УБИЙЦА ИЗ ЭШВУДА ЗАДЕРЖАН
Добрые люди Эшвуда могут вздохнуть спокойно, зная, что недавние беспорядки, тревожившие поместье и окрестные земли, успешно урегулированы.
Благодаря похвальным усилиям сыскной полиции Боу-стрит под непоколебимым руководством лорда Габриэля Хоука лицо, ответственное за эти прискорбные события — слуга в доме покойной вдовствующей герцогини, — задержано и будет доставлено к месту казни.
Общество скорбит о кончине Её Светлости вдовствующей герцогини Эшвудской, чья жизнь была отмечена добротой и достоинством. Её утрату глубоко переживают все, кто её знал.
Его Светлость герцог Эшвудский, лорд Дориан Сторм, продолжает заботится о поместье и заниматься его восстановлением. Рядом с ним остаётся герцогиня Эшвудская, леди Кэтрин Сторм — источник силы в эти трудные времена.
Сыскная полиция Боу-стрит заслуживает сердечной благодарности за свою службу по поддержанию закона и порядка, тем самым сохраняя честь имени Эшвуда и обеспечивая безопасность графства.
В час, когда спокойствие возвращается в Эшвуд и его окрестности, пусть это событие послужит напоминанием о той бдительности, которая необходима для защиты мира и благополучия всех.
Боже, храни короля.
— Корреспондент из Эшвуда
КЭТРИН
В столовой для завтрака тепло — раннее солнце проникает сквозь кружевные занавески. Миссис Грейндж расставляет утренний поднос, неизменно добросовестная, несмотря на то, что её встречает. Аромат поджаренного хлеба и чёрного чая щекочет мои ноздри.
Дориан сидит во главе стола.
Чудовищный палец нежно лежит на краю фарфоровой чашки — из того самого парижского сервиза, которым я строго запретила ему пользоваться в этом обличье. Его чёрные глаза обводят стол, макушка задевает люстру и хрусталь тихо позвякивает.
И, разумеется, он голый.
Багровый, мускулистый, чудовищный — и совершенно, без тени раскаяния, обнажённый.
— Дориан, — говорю я, с большой осторожностью откладывая тост.
Он поднимает взгляд, и его зубы виднеются в застенчивой улыбке.
— Да, любовь моя?
— Ты голый.
Он смотрит вниз, словно это для него новость.
— Я в демонической форме, — предлагает он, будто это служит уважительной причиной.
— Это не было вопросом.
Он моргает.
— Ты спросила…
— Я излагала правила.
Он прочищает горло — звук, напоминающий отдалённый раскат грома, — и поднимает чашку. Она аккуратно рассыпается у него между пальцами.
Он хмурится на остатки.
— Эта оказалась тоньше, чем я ожидал.
— Это был Севр. Подарок кузена короля. — Я с большим достоинством отпиваю чай. — Ты напишешь извинения.
— Кузену?
— Франции.
Он наклоняется вперёд и сжимает огромную руку на столе.
— Я тренируюсь.
— Для чего, если точно?
— Для самоконтроля.
Я поднимаю бровь.
— Ты буквально прижимаешь свою мошонку к шёлковой парче фамильного кресла.
Он смотрит вниз.
— Ах. Да. Я не заметил.
— Ты никогда не замечаешь. На прошлой неделе ты разорвал три жилета.
— Я извинился перед жилетом.
— Ты зашипел на викария, когда он отвернулся.
— Это был жест доброй воли.
— У тебя отвисла челюсть.
— Он не видел!
Он снова откидывается на спинку и берёт вилку. Та немедленно гнётся под давлением его хватки. Я смотрю на испорченный столовый прибор, затем на него. Он ухмыляется — без всякого раскаяния.
— Ты восхитительна, когда раздражена.
— А ты — угроза. — Я встаю со стула и подхожу, чтобы встать рядом с ним. Кладу руку ему на плечо.
И всё же он мой.
— Я хотела бы всего один раз насладиться завтраком без появления твоих гениталий.
Он фыркает — отчего по столу проносится волна тепла, развевая газету.
— Мне нравится эта форма, — говорит он. — И тебе тоже… когда это подходит.
— Да, твои костюмы мне тоже нравятся.
Он вздыхает — так, как вздыхает зверь, когда жена его отчитывает.
— Я пойду переоденусь.
— Хорошо.
Он встаёт, стараясь не задеть канделябр, и направляется к дверям. Его хвост помахивает на ходу. Он сбивает стул. Он не останавливается. Когда он исчезает в коридоре, я возвращаюсь к своему тосту.
Наступает долгая тишина, я продолжаю есть. Откуда-то сверху доносится треск ломающегося дерева и раздражённый рык.
— Уильям! Ты не видел мои бриджи?!
Я поднимаю чашку и медленно, намеренно отпиваю.
Брак, оказывается, совсем не похож на то, о чём рассказывают в сказках. Чудесные вещи случаются и среди обыденности. Но именно ради обыденности я и живу.
ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ГДЕ-ТО В УЭКСМУРЕ…
Дорога давно исчезла под океанским приливом. Бледная тень дрожит в свете масляного фонаря, и сквозь его сияние по тихим улочкам деревни крадётся одинокая фигура. Силуэт ребёнка — маленький и одинокий, что довольно необычно для этого времени ночи.
И когда фермер Джо Портер, выводивший своего молодого жеребёнка, заметил это, его сердце ёкнуло. Фигура тоже замерла. Но когда Джо обернулся, чтобы окликнуть её, тень растворилась во чём-то куда менее невинном.
Внезапный пронзительный крик могли бы услышать несколько матерей, кормящих грудью младенцев. Но им было не до того — они отяжелели от усталости, а новорождённые не отличаются снисходительностью.
И где-то в тех тёмных, запретных переулках, где пьяные матросы лежат без сознания меж ржавым железом и жёлтой соломой, наблюдает и ждёт хищник.
Notes
1. 3 метра
2. Самый приближенный слуга — здесь и далее
3. Портьера — это плотная штора, которой занавешивают окна. Реже (и по сюжету) её используют для дверных проёмов или разграничения пространства внутри комнаты. В тот же миг, как его губы отрываются от моей руки, я отдёргиваю её и прижимаю к боку. От него, к тому же, тянет табачным перегаром. Привлечённый моей неловкостью, мистер Каттер отодвигает мне стул. Я сажусь, кивнув.
4. Мадера — креплёное вино, которое производится на португальском острове Мадейра. — Ваша Светлость.