Эшвуд (ЛП)

— Ваши покои в конце.
Нора шаркает прямо за мной, держа мой влажный плащ.
— Хотите, я останусь, пока вы устроитесь?
Я качаю головой.
— Нет. Но спасибо.
— Ваша светлость.
Нора быстро уходит.
Миссис Грейндж останавливается у тяжёлой дубовой двери — витиеватой, но в царапинах. Она толкает её, от чего массивные петли стонут.
Внутри комнаты тепло и пахнет старой бумагой. В камине трещит огонь, толстый ковёр заглушает шаги, кровать с балдахином задрапирована тёмной лавандой, тяжёлые шторы отдёрнуты, открывая узкое окно, выходящее на затянутые туманом земли.
  
— Вам понадобится ванна, — говорит миссис Грейндж, проходя в угол, где блестит медная ванна. — Нора поможет.
Я киваю и начинаю распаковывать небольшую сумку, которую пронесла с собой через все приключения. Руки дрожат, но я благодарна, что выбралась из этого проклятого леса.
Грейндж изучает меня острыми глазами.
— Эшвуд — не место для слабости, герцогиня. Приготовления к балу уже начались, политические интриги жалеть не будут.
Нервно сглатываю.
— Я готова.
Она кивает один раз и уходит.
Дверь едва успевает щёлкнуть, как тишина наваливается на меня. Я одна.
Встаю и подхожу к окну, отдёргивая штору. Внизу деревня тиха, но жива — тени заметно движутся под лунным светом.
— Леди Кэтрин.
Я поворачиваюсь и вижу Уильяма, ждущего в дверях, с мягкой улыбкой, согревающей его веснушчатое лицо.
— Это расписание на сегодня для Его Светлости, — говорит он, протягивая сложенный лист бумаги. — Встречи с прислугой, обсуждения бала и… других гостей.
Других гостей.
Я моргаю. Принц, Габриэль, сыщики с Боу-стрит.
Беру предложенную бумагу.
— Благодарю.
Уильям кивает и уходит.
Позже, в тусклом свете библиотеки, меня представляют остальной прислуге. Мистер Эверли руководит группой, как мы и договаривались.
Бал должен быть безупречным!
Город должен поверить, что герцог всё контролирует. Гости не должны заподозрить, что скрывается под этим торжеством.
Я стою рядом с Дорианом, ощущая растущую враждебность между ним и Габриэлем.
— Дориан, как долго мы сможем это продолжать? Что, если нас раскроют? У нас нет плана побега или спасения людей. Каков шанс, что погибнем, пытаясь спасти Эшвуд?
— Мы попытаемся, это наш долг.
С этими словами он отправляет прислугу по своим делам — собрание окончено.
Этой ночью я колеблюсь перед дверью в свою комнату, пока свет свечей просачивается сквозь щели снизу. Когда я вхожу, Дориан уже там — сидит в своём кресле, а руки обхватили бокал с бренди. Коридор без окон пахнет старыми книгами и жасминовой свечой.
— Входи, — мягко говорит он. — Я ждал тебя.
Дверь закрывается и я направляюсь к своему креслу рядом с ним перед камином в центре.
Поднос стоит между нами — с деликатесами из свежих фруктов, тарталеток, сыров и вяленого мяса.
— Я надеялся, что ты разделишь со мной лёгкий ужин и выпьешь на ночь.
Беру бокал, который он протягивает, и наши пальцы касаются. Я вспоминаю ту ночь с сигарами и тут же, смущённая, отдёргиваю руку. Огонь трещит, отбрасывая тени на каменный пол. Я натягиваю плед на юбку, поджимаю под себя ноги, после чего отпиваю бренди, привычно жгучее в груди.
Дориан сидит напротив, одной рукой обхватив бокал, другой сжав кулак на бедре. Он молчит уже долгое время. Думает. Просчитывает. Боится.
— Все они будут ждать, — наконец говорит он.
Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него.
— Кто?
Он не поднимает взгляда.
— Двор. Другие дома. Империя. Все, кто всё ещё думает, что я просто испорченный человек с титулом. Они будут искать одну-единственную вещь, которая имеет значение.
Я уже знаю ответ. Но всё равно спрашиваю.
— Что?
— Наследника.
Он произносит это как проклятие. Я невольно чувствую обиду, но не решаюсь сказать о том, что думаю.
Что, если он будет бешеным?
Что, если у него вырастут зубы прежде, чем он сделает первый вдох?
Что, если он убьёт меня?
Я прижимаю руку к животу, сама того не желая. Он плоский, неподвижный. Кладбище или колыбель — я ещё не знаю.
Дориан прижимает руки к лицу — усталый после событий дня.
— Ты говорил, что хочешь отослать меня, — напоминаю я.
Он опускает бокал.
— Это правильное решение…
— Тогда пообещай мне, — говорю второпях. — Если до этого дойдёт — если я умру, рожая твоего наследника — если будет ребёнок…
— Не надо.
Его голос резок.
— Пообещай мне, — умоляю я, — что ты хотя бы выберешь младенца и воспитаешь его.
Но он не отвечает.
Мужские руки дрожат.
Дориан, возможно, не заплачет по мне, но, если я умру, рожая ребёнка, по крайней мере что-то чистое и прекрасное может родиться от нас.
Затем, без предупреждения, он наклоняется, хватает моё кресло и притягивает ближе к себе. Кресло громко скрипит по половицам.
Моё дыхание перехватывает.
— Дориан…
Он тёплый, когда его пальцы касаются моей щеки, и эти глаза — человеческие глаза — пожирают меня.
— Я не хочу говорить о страдании… — шепчет он. Его руки скользят по изгибу моей спины. Но затем, под моей кожей, его мышцы напрягаются, а дыхание становится рваным. — Страдание — это пыль против моего члена.
Его глаза вспыхивают серебром, вены светятся под кожей. Он подавляет рык, притягивает меня ближе, пытаясь сдержаться. Руки все также подрагивают.
Я отстраняюсь, но слишком поздно.
Я достаточно ранила его, достаточно дразнила. Сказала то, что никогда не должна была говорить — что я могу носить его ребёнка. Что я, возможно, этого хочу.
Монстр… он идёт.
— Ты говоришь о семени — я пропитаю тебя им, порочная шлюха.
Его челюсти сжимаются и сквозь него проходит дрожащий рык. Я пытаюсь отстраниться, но он прижимается лицом к моему горлу. Его дыхание горячее и влажное, пропитанное звериным жаром. Его рука сжимает моё запястье, когда он смотрит не моргая. Губа дёргается, пока он растёт подо мной, а кожа на его щеке становится кроваво-красной.
— Хочешь этого? Скажи.
Я пытаюсь отстраниться, но не могу.
— Дориан…
— Скажи, что хочешь, чтобы я наполнил тебя, пока не потечёт по бёдрам.
— Я-я…
Он не ждёт полного ответа. Плотская часть его существа поднимает меня одним внезапным, жестоким рывком и опускает к себе на колени. Его член, толстый и пульсирующий, вжимается в мокрый жар между моими бёдрами. Я задыхаюсь — громко и беспомощно, — когда он входит глубже.
Я сжимаюсь вокруг него, глаза закатываются.
Слишком много и слишком глубоко одновременно…
Он вонзается снова и снова, рыча мне в кожу. Бёдра дёргаются, когда он зарывается в меня.
— Возьми каждую каплю, — раздается рык. — Залей пол.
Жидкая влага уже покрывает нашу кожу — и мою, и его. Она растекается, пропитывая внутреннюю сторону моих бёдер, пока он вколачивается в меня.
Моё тело дрожит — растянутое, опухшее, отчаянно жаждущее каждого дюйма.
— Спелая, — стонет он. — Истекающая. Моё семя стекает по твоим ногам при дворе.
Я поскуливаю.
— Да…
Его когти впиваются в мои бёдра — достаточно глубоко, чтобы пошла кровь. Я морщусь от боли, но муж уже на пределе своего разума.
Он поднимается всё глубже с каждым толчком подо мной, позвоночник выгибается навстречу моему, когда зверь выходит наружу кроваво-красной кожей. Его рот открывается в беззвучном крике, когда он изливается в меня.
Это не один импульс — это поток, горячий, густой и бесконечный. Он покрывает мои внутренности и вытекает вокруг него, стекая по нашим бёдрам. Я двигаюсь на нём, оседлав волну, пока его когти подёргиваются, а глаза темнеют до угольной черноты.
Я запрокидываю голову, конвульсивно сжимаясь вокруг него, сдавливая его твёрдый член, пока экстаз не иссякает.
  
Дориан не останавливается.
Он не может остановиться.
Это затапливает меня.
Несмотря на знание того, что я — сосуд погибели, я принимаю его всего.