Эшвуд (ЛП)

Язык проводит по кончику.
Божьи яйца, её рот — это рай.
Она должна прекратить, но я не хочу останавливаться. Хочется кончить внутрь неё и позволить ей вкусить меня. Рык, который вырывается на этот раз, нечеловеческий.
— Принцесса…
Кэтрин слышит и останавливается.
Отчаяние приходит, когда тепло покидает мой член и ледяной воздух начинает трепетно поглаживать его основание.
  
— Подожди, проклятая потаскуха… подожди…
Девушка нависает сверху — корсет распахнут до обнажённого живота, грудь тяжела, соски тверды.
Во мне не осталось борьбы.
Я хочу её.
Мои губы припадают к основанию её горла, крепко сжимаю волосы и притягиваю к себе. Она прижимается к моей коже вплотную, а женские ноги скользят ближе. Подавшись вперёд, мои губы пожирают твёрдый камешек. Я сосу, покусываю, пока она не морщится.
— Ваша Светлость…
Как она называет меня…
Это творит со мной звериные вещи.
Подлые, порочные вещи.
— Если ты хочешь, чтобы я овладел тобой, знай: ты искушаешь смерть.
И всё же, даже когда эти слова срываются с губ, мои пальцы скользят под её юбки. Я нахожу пылающий холмик — промокший насквозь от жара и желания.
— Не останавливайся, — шепчет Кэтрин.
Внутри кареты влага хлюпает, проклиная нас обоих. Палец скользит по разгоряченной коже, собирая женский нектар, когда я ввожу палец в неё и вывожу. Она падает на меня, её ягодицы трутся о мой член, пока я не чувствую только её запах. Я задыхаюсь, когда рёбра трещат.
— Упрямая шлюха.
Часть меня хочет немедля завладеть ею. Борюсь, чтобы сдержать желание укусить её плоть.
Я раздвигаю Кэтрин обеими руками, все пальцы непроизвольно погружаются в неё.
Она кончает.
Проводит ногтями поперёк моей спины, оставляя кровь, которая быстро исчезает. Ещё одна кость трескается под кожей моего плеча, и я морщусь от боли.
Но Кэтрин шепчет:
— Хороший мальчик.
Я уничтожен.
— Язычница, мать твою.
Она садиться меня своей храброй киской и проглатывает мой член одним жадным движением. Девушка растягивается вокруг меня и, вонзив ногти мне в грудь, толкается вниз, наполняя себя одним толчком.
Она так туго сжимается, что я шиплю:
— Господи.
— Ваша Светлость, я хочу Вас внутри себя… наполните меня…
И вот так просто я ломаюсь.
Она скачет на мне.
Не останавливаясь.
Мой член вонзается в неё, утолщаясь, перекраивая её изнутри. Она стонет мне в рот, когда ритм углубляется. Стенки лона трепещут и сжимаются.
— Хороший мальчик.
Ещё одна кость трескается и скамья стонет под моим растущим весом.
Мои пальцы увеличиваются, пока не вытягиваются чёрные когти. Кэтрин сидит у меня на коленях, обеими ногами обхватив меня.
Я скольжу в неё, ударяясь о круглые холмы её ягодиц. Хочу идти дальше, глубже. Сквозь её волосы моя хватка сжимается на горле.
Она задыхается, но я не слышу этого.
Она моя.
Не его.
Моя.
Принцесса вскрикивает от боли, но уже слишком поздно. Я вдавливаю её вниз, когда становлюсь толще и лоно сжимается, как удавка.
Она запрокидывает голову, бёдра сжимаются. Девушка сжимается вокруг меня, извлекая семя и жидкость из камня. Тепло хлещет вокруг меня, я чувствую её запах, когда она изливается на мои вены.
Я потерян внутри неё.
Ненасытный дьявол.
Зверь забывает, кто она.
Он хочет толькобрать.
«Вкуси моего семени, шлюха. Я буду трахать тебя в небытие…»
Толкаюсь сильнее, вонзаясь в неё, притягивая на себя. Гладкая кожа трётся о мою, женский нектар стекает по моим бёдрам, пока я не выдерживаю.
Я не чувствую, когдаоно появляется. Только знаю, что хочу, чтобы она была распростёрта подо мной, широко раскрытая для того, чтобы я грабил.
Трахать. Её.
Я взрываюсь яростным жаром и жидкостью, пока её лоно не вмещает его. Всё стекает по её ногам — больше, чем возможно человеку.
Зверю всё равно.
МОЯ, — рычит он, когда она падает на мою грудь.
И между сломанными сиденьями, на мягких одеялах и подушках над половицами, демон отступает, насытившись, а я погружаюсь, обнажённый, в пустоту.
ДОРИАН
Одеяла подо мной всё ещё теплы от её жара. Я лежу на полу кареты, наполовину укрытый шерстью, конечности ноют, её духи льнут к моей коже. Тупая боль удовольствия в бёдрах знает, что её нет.
Я открываю глаза.
Сорочка, которую она носила, теперь смята на подушке сиденья, но её самой здесь нет. Я тянусь через постель, где воздух всё ещё тёплый. Зову её по имени, заведомо зная, что моя герцогиня ушла.
— Кэтрин?
Я сажусь слишком быстро, поворачиваюсь на коленях и тянусь за своими бриджами, лежащими рядом. Без времени на приличия я натягиваю их и борюсь с пуговицами.
Затем дверь распахивается.
Холод бьёт первым. Туман — плотный, стелющийся низко по земле — вливается в карету. А затем мужчины — Исаак, Уильямс, Эверли — все в тенях, в неестественном холоде.
— Ваша светлость, — говорит Исаак. — Женщины…
— Они исчезли, — перебивает Уильямс. — Они просто исчезли, чёрт возьми.
— Что? Но герцогиня…
Их взгляды скользят по мне и к груде скомканных одеял. Затем к моей голой груди и одинокой сорочке. Смятый розовый дафн разбросан в углу, примят рядом с подушкой.
Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть.
Лепестки изменились.
Когда-то бледные и нежные, теперь они серы по краям. Дерево под ними окрашено в тёмный цвет.
— Что это за запах? — шепчет Эверли. Он закрывает нос. — Такой сладкий, что меня тошнит.
Я приседаю, чтобы осмотреть пятно, и использую перо, чтобы подвинуть мягкие лепестки. Они рассыпаются под моим прикосновением.
Яд.
Я вспоминаю Кэтрин и её разгоряченную кожу, как смело она касалась меня, как скакала на мне, словно одержимая.
Приходит осознание.
Они все носили цветы.
Кэтрин. Нора. Кухарка.
Только женщины.
Мои колени с глухим стуком падают на одеяла, когда я пытаюсь встать.
— Где её видели в последний раз?
Габриэль выступает в поле зрения со скрещенными руками. Его лицо бледно, напряжено.
— Она принесла Вам ужин. Затем удалилась. Это было несколько часов назад.
Я уже двигаюсь, чтобы выйти из кареты, но Габриэль преграждает мне путь.
— Вы знали, что с лесом и дорогой что-то не так. Насчёт лорда Сейнсбери…
— Сейчас не время, — предупреждаю я.
— Самое время, — он подходит ближе и вглядывается в мои глаза. В них пляшут огни. — Люди напуганы. Вам нужно говорить прямо. Что здесь, снаружи?
Я молчу.
Слишком легко представить, как его взгляд задерживается на её теле… на её рте, опухшем от похоти. Который мой, а не его.
Габриэль изучает меня, затем отступает.
Я выхожу из кареты полуодетый. Слева от нас — лишь безмолвная пустота. Справа ухает сова.
Раздражённый, я отталкиваю его.
— Время истерик прошло, лорд Габриэль.
Он хмурится на мои слова.
Снаружи кареты, где Уильямс снова разжигает костёр огромными поленьями, я опускаюсь на колени на землю и открываю сумку. Мужчины инстинктивно собираются.
— Что у Вас там, Ваша Светлость? — спрашивает Уильямс.
Разворачиваю на коленях кусок испачканного холста и достаю из него связку блестящего чёрного шнура. Ещё одну, и ещё. Всего десять, аккуратно связанных, каждый виток скользкий от смолы.
Уильямс наклоняет голову.
— Это… нить?
— Нет, — отвечаю я, уже отмеряя длину на бедре. — Это выживание.
Габриэль скрещивает руки, внимательно наблюдая.
— Это похоже на то, чем моя сестра затягивает корсет.
— Этим можно повесить человека. — протягиваю петлю к нему. — Попробуйте.
Габриэль колеблется, затем тянет — раз, другой. Шнур не растягивается и не гнётся. Затем я достаю из-за пазухи тонкий нож и бью им по шнуру.
Лезвие соскальзывает с металлическим шипением.
  
— Плетёный шёлк, закалённый смолой. Сердечник из конского волоса. Он выдержит Ваш вес, Ваш мешок или безумца, бьющегося в кровавой ярости.